Начало 1917 года…
Война приняла затяжной характер, перешла в тоскливую окопную рутину. Атаки прекратились.. Жизнь для Гумилёва снова теряла смысл.. Надвигалась привычная хандра..
Он вылезал из окопа и, стоя во весь рост под пулемётным огнём, спокойно раскуривал папироску. Выглядело это смешно, нелепо и самоубийственно. Но очень по-гумилёвски. И что это - очередное восхищение собственной лихостью или... заигрывание с судьбой? А может, и не подозревал - насколько всё это безумно. Прямо по Горькому – «Безумству храбрых поём мы песню!». Для чего же безумство? Лучше – ум, вовсе не лишняя вещь, даже для храбрых.
Прапорщику Гумилёву «песню спел» командир эскадрона А. Мелик-Шахназаров. Учинил разнос за глупость и мальчишество.
И бедный прапорщик с горечью осознал: мечта, которой посвящал романтические стихи, – войти на белом коне в покорённый Берлин – эфемерна и смешна. И хотя он удостоился третьей награды – ордена Святого Станислава, испытывал болезненное разочарование…
- Отвоевался, -мрачно думал он.
И сам себе не верил.
А тут подкралась Февральская революция, которую он словно и не заметил, как не заметил и Октябрьскую….
Гумилёв был убеждён: интересоваться политикой недостойно поэта.. Но свержение царя для него, убеждённого монархиста, стало драмой. Человек военный, для которого правила субординации – святыня, он болезненно переживал разложение армии, попрание офицерской чести.
Военная карьера подходила к завершению…