Он упал так быстро, что мы даже ничего не успели понять. Или увидеть. И тем более почувствовать. Вот только что он стоял на лыжах, улыбался, махал палкой. Что-то кричал нам. Весело. И. Все. Этот звук я слышала лишь однажды в жизни. Когда мой отец прыгнул из окна. Его тело стукнулось внизу о снег с таким же звуком. Сердце стучало так громко, что больше ничего не было слышно. Мне казалось, что мы шли так бесконечно медленно к этому обрыву. И Ирка кричала потом так бесконечно долго, тягуче, густо. И он внизу. В некрасивой позе распластавшись на снегу. Так больно, что, кажется, вот-вот умрешь. И лыжи нелепо торчат в разные стороны. Мне сказали, что я упала в обморок. Я не помню. Просто в нос шибануло нашатырем.
Ирки не было. Его не было. На какие-то секунды, пока я соображала, что произошло, мне казалось, что ничего не случилось. Что я просто упала. Я упала. Но я вспомнила. Стала спрашивать у всех, где, что, как.
Он был жив. Это было единственным, что дало мне сил. Кто-то вызвал такси, которое увезло меня в соловьёвку. Шагая по темным и плохо пахнущим коридорам старой больницы, я боялась так, как не боялась уже очень давно.
Позвоночник сломан в двух местах. Со смещением. Никогда не будет ходить. Может быть, не выживет. Врачи не звери. Просто это у нас такое первый раз, а у них это каждый день. Они устали быть сочувствующими. И стали никакими.
Ирка плакала навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь. Я не плакала. Не имела права.
Не имеет смысла рассказывать, как я жила два месяца, пока он был в коме. Горе сделало меня бесстрашной. Точнее, безразличной. Я ходила к нему каждый день. Ирка поначалу тоже. А потом... Потом она оставила за мной эту привилегию – видеть его, похудевшего, беспомощного, почти мертвого. Изменившегося до неузнаваемости. Протирать спиртом недвижимое тело, вытаскивать и менять грязные пеленки. Теперь я могла разрываться на части в огромной палате, держать его за прохладную руку, синюю от капельниц, шептать ему слова, которые ему не нужны. Я заметила, что Ирка перестала ходить к нему, когда прошло уже полтора месяца с того страшного дня. Я приходила ежедневно, вечером, а по выходным проводила в больнице весь день. Ее не было. Почему-то она перестала приходить. Я набрала ее номер в тот же момент, когда осознала это.
Она говорила очень холодно. Ей некогда. У нее есть дети. Она не может торчать там сутками, как я. Если мне нравится возиться с немощным, то это мое дело. Потом она заплакала. И попросила прощения. И сказала, что ей страшно. И попросила не бросать его. Я обещала. Никогда я не брошу его. Потому что... Потому что.
Никто больше не приходил. Ни родители, ни жена, ни дети, ни друзья. Я упорно продолжала нести свою вахту.
Дежурный врач сообщил мне, что его перевели в другую палату. Поменьше. Что состояние резко ухудшилось. Что была остановка сердца. Что нужно дежурить по ночам. С той же ночи я поселилась в больнице.
- Я прошу тебя, не умирай, только не умирай, - стараясь не реветь, уговаривала я его, гладя белое, как мел, лицо, - Я все сделаю, ты только живи. Я всю жизнь буду ухаживать за тобой. Мне все равно, какой ты, я никогда не брошу тебя. Не умирай только.
Я каждый день просила его жить. Умоляла. Плакала. Я говорила с ним, не обращая внимания, что он не отвечает.
Ровно через два месяца он вернулся. Я была рядом. Я так хотела быть рядом, когда он вернется.
Он просто открыл глаза. И посмотрел на меня. Я не стала, как в дурацких фильмах, звать врачей. Я просто сказала ему «Здравствуй» и заплакала.
- Ты чо ревишь? – хрипло и тихо спросил он, усмехаясь и неуклюже пытаясь смахнуть мне со щеки слезы, - Живой я.
Он открыл глаза в десять тридцать две. Вечером пришли Ирка, дочки, родители, еще какие-то люди, которых я никогда не видела. Наверное, с работы. Они радовались, подбадривали его. Я ушла в ординаторскую.
- То, что он вышел из комы, еще не значит, что все в порядке, - наш врач был прям, кто-то назвал бы его жестоким. Но я благодарна ему за его честность. И за то, что он сделал.
- Ему нужен уход.
Я кивнула. Мне ли не знать, какой ему нужен уход.
- Ты же ему никто, - он закурил, нервно открывая плохо поддающуюся кривую форточку, - Что за блажь?
- Это разве запрещено?
- Не запрещено. Почему его жена не ухаживает за ним?
- Я не знаю. Не хочет.
- Он не будет ходить. Никогда.
- Вы уже это говорили.
- И жена, скорее всего, разведется с ним.
- Почему?! – во мне так вспыхнула радость, что я не успела ее скрыть.
- Катя, ты дура! Неужели тебе нужен инвалид?
- Мне нужен он, - я не хотела откровенничать с врачом, но он сам вынудил меня.
- Как знаешь, - он махнул рукой и затушил окурок в пепельнице.
- Ночные дежурства все еще нужны?
- Сейчас особенно. Я сообщу об этом его жене.
- Не думаю, что она согласится. Она знает, что я тут ночую.
- Я все равно скажу. Может кто-то еще согласится.
Никто не согласился. Иркин брат вывел меня в коридор и предложил какие-то деньги за мои услуги ночной сиделки и «вообще за труды». Придурок. Неужели он не понимает? Я отказалась вежливо, как могла.
- Сколько ты уже тут ночуешь со мной? – спросил Андрей, когда все ушли, а я достала из тумбочки зубную щетку и полотенце.
- Две недели, - мне было неудобно про это с ним говорить, поэтому я встала, отвернувшись и делая вид, что что-то ищу в холодильнике.
- Ира попросила тебя об этом?
- Да, - это отчасти было правдой. Она же просила не бросать его.
Теперь дни и ночи были похожи на восхитительное счастье. Я говорила с ним, заставляя его смеяться и не думать о своём неподвижном теле. Нижней его половине. Кормила с ложки, хоть этого и не требовалось вовсе. Мыла. Брила. Я хотела наполнить заботой каждую секунду его жизни. Когда ему разрешили садиться в коляску, я катала его по больничному саду. А иногда мы сбегали с ним до ларька с фруктами, а один раз даже прокатились в парк культуры за дорогой.
Он окреп. Набрался сил. Полгода я провела в больнице, уходя только на работу и возвращаясь в палату к нему, как домой. Меня не выгоняли, потому что привыкли. Да и спала я на собственной маленькой раскладушке в углу. Раз-два в неделю приходила Ирка. Формально интересовалась здоровьем, самочувствием, оставляла фрукты. Почему-то всегда апельсины. И уходила. Мне казалось, с облегчением.
Он страдал. И я вместе с ним. Уж лучше бы она по-прежнему любила его, ухаживала, не подпуская меня даже близко...
Я столкнулась с Иркой у выхода из больницы. Пока я гоняла домой, она приехала навестить мужа.
- Привет.
- Привет.
На ее лице было все то же пренебрежительное отвращение, с которым она в последнее время смотрела на Андрея.
- Ему надо поменять пеленку.
- Ира, почему ты так с на... с ним? – я чуть было не сказала с «нами». В последнее время я слишком часто говорила «мы» вместо «он».
- Как?
- Это же твой муж. Я могу быть сиделкой, мне не трудно, но я не могу заменить ему тебя.
- А мне кажется, что вполне можешь.
Она говорила без издевки. Спокойно. В ее глазах не было ничего.
- Ира, ты чего? Он же поправился! Его выпишут на следующей неделе!
- Вот и забирай его к себе.
По мне пробежала сверху вниз холодная волна восторженного ужаса.
- Как... к себе... Зачем?..
- Кать, ты же его любишь. Вот и забирай его. Я не возражаю. Развод я дам.
У меня не вязалось в голове. Я мечтала об этом. Но никогда не хотела, чтобы это случилось на самом деле. Я не хотела, чтобы она бросила его.
- Что ты говоришь... – у меня закружилась голова, и мне пришлось сесть на лавочку, - Он же тебя любит... Ты не можешь его бросить...
- У меня был здоровый муж. Здоровый, сильный, обеспечивающий семью. Теперь у меня его нет.
- Он есть. Он живой! – я почти кричала.
- Он инвалид, - продолжала Ирка так спокойно, что хотелось вцепиться ей в лицо, - Я знаю, ты его примешь любого, а он привыкнет. Может даже полюбит тебя. Со временем.
Я боялась идти наверх. Я чувствовала, она сказала ему все. Я чувствовала его боль. Уже на лестнице я захлебнулась слезами и горьким удушьем в горле. Ему было плохо. Я знала. Ему было плохо.
Я стояла молча. Тяжело дыша и не пуская слезы. Андрей сидел в коляске у окна. Спиной ко мне. Медленно, как в сонном тумане, выронив пакет из рук, я подошла, положила трясущиеся руки ему на плечи.
- Она хочет развестись, - сказал он глухо, но твердо.
«Я знаю,» - прошелестела я одними губами. Мне так хотелось забрать его боль на себя. Перетянуть, запереть в себе. Только бы он не чувствовал эту тяжесть. Я готова была все плохое, страшное, тяжелое и больное взять себе. Я так любила его! Я хотела упасть вместо него с той горы. Переломать себе все, что ломается. Умереть. Но только бы он был счастлив. Мне до физической боли хотелось избавить его от любых видов страданий.
- Она сказала, что я не мужчина. Не могу обеспечить семью. Не могу даже трахаться.
Меня трясло. Мне хотелось убежать. Или убить Иру. Или себя. Только бы прекратить это. Только бы сделать так, чтобы этого не было.
- У меня больше ничего нет. Понимаешь? – он продолжал смотреть в окно, в никуда, - Я инвалид. Я никому не нужен.
- НЕТ!!! – я больше не могла терпеть, как меня режут, - Ты мне нужен! Перестань! Не смей так говорить!!! Не надо!!! Замолчи!!! – я свалилась на пол, рядом с коляской, схватив его за руку.
- Кать... Я инвалид... Я не встану с этого ёбаного кресла никогда!
- Замолчи. Замолчи. Замолчи, - я причитала, целуя ему руки, - Все будет хорошо, я никогда тебя не брошу. Мне ничего не надо, слышишь, ничего не надо, - я вскочила, обняла его сзади, крепко прижавшись щекой к коротко стриженой макушке, - Только перестань говорить это!
- Катя.
Он погладил мою руку. Он мне поверил. Он был не глупее своей жены.

- Это твоя комната, - я торжественно вкатила его в южную комнату, - Нравится?
- Ты сделала ремонт? – он, наконец-то, улыбался. А у меня от его улыбки внутри все пело.
- Сделала. Давай, перелазь на кровать.
- Вот еще! Я не устал.
- Я записала нас в бассейн. Будем ходить по вторникам и пятницам.
- Какой еще бассейн?
- Ну, этот... Атлант. Мне Виктор Степаныч направление дал. Тебе полезно для спины.
- Для моей спины все бесполезно, - он помрачнел и уехал в кухню.
- Хватит кривляться, - я пошла за ним, - Если тебе наплевать на себя, то мне нет!
Моя жизнь стала похожа на сказку. Он был со мной. Он ел то, что я готовила, встречал меня по вечерам с работы, звонил мне в течении дня. Я сидела рядом с ним, когда он принимал ванну. Желала ему спокойной ночи и доброго утра. Мы вместе ходили по магазинам. Плавали в бассейне. Вдвоём.
Со временем мне начало казаться, что он даже почти не страдает из-за развода с женой.
- С днем рождения! – я всунула голову в его комнату и, убедившись, что он уже проснулся, вошла целиком, вытаскивая из-за спины большой букет цветов.
- Катя! Ё-моё! Мне первый раз в жизни женщина цветы дарит! – он смеялся, он был рад. Может, даже счастлив.
- Это не все. Я забрала машину из сервиса.
Он думал, что там просто полетели тормозные шланги...
За немалые деньги в машину поставили ручное управление. Теперь Андрей мог водить сам.
Крутя руль 99-ой, он сиял. И я сияла, сидя рядом с ним.
- Кать. Ты самая лучшая в мире...
Мы сидели в тесной кухоньке за накрытым столом. Свечки медленно плакали в подсвечник. Я не считала себя лучшей, тем более самой. Я никогда ничего не требовала от него. Я не думала о взаимности. Я помешалась на его счастье. И делала все, чтобы достичь этой цели.
- ...и это самый лучший мой день рождения...
- Пойдем, я тебе уложиться помогу.
- Пойдем.
Я чувствовала, что что-то произошло. Что что-то такое загорелось и не хотело, не могло погаснуть.
Он потянул меня на кровать за собой. Даже не пытаясь сопротивляться, я легла рядом, замерев в ожидании. Андрей склонился надо мной, рассматривая внимательно, нежно. Казалось, что целая вечность прошла между моментом, когда я закрыла глаза и секундой, когда его губы коснулись моих.