Мы встречались раз в неделю. Не чаще и не реже. Это был закон. Каждую пятницу мы ехали в один ресторан, садились за разные столики и заказывали еду. Потом встречались глазами, кивали друг другу, улыбались. Это было ритуалом. Сегодня я не пришла.Нет, у меня не возникли срочные дела, меня не пригласила на ужин мама, и я не пошла на свидание с мужчиной. Я просто не пришла. Мне надоела игра, в которой я не знала ни правил, ни конечной цели.

Долбанный корпоратив. Ненавижу эти сходки. Всей конторой наряжаться и ехать лопать в какой-то заранее увешанный шарами кабак. Тьфу. Я не сомневалась, что он там будет. Ни на секунду.
Почему-то он не улыбался. Я пропустила уже две пятницы. Против поломанных правил он сел напротив, между Нинкой из бухгалтерии и своей женой. Я сделала вид, что не знаю его. Столики были маленькие, свет был неоднозначно приглушен. Интимная атмосфера для пьяных людей. Как напалм для мирного куска пластида. А его жена не дура выпить! Вот и танцевать уже пошла. Нинку кто-то пригласил. Петрович ушел курить.
Мы сидели, пытаясь просверлить друг друга насквозь.
"Какого черта тебя не было?!" - ясно и резко читалось в его глазах. В серых. Чистых и волчьих.
"Устала. Не хочу" - печатаю в своих. Отвожу взгляд. Не хочу, правда... Молча поднимаюсь со стула. Стягиваю сумку со спинки.
- Ты куда? - я очень давно не слышала его голос. Но почему-то не отвыкла от него. Конкретный, узнаваемый, такой близкий, что хочется оттолкнуть.
- Домой.
- Почему?
- Надоело.
Кивнул многозначительно и разочарованно. "Пропал вечер", - хочу, чтоб это было в его глазах. Но он их опустил. Жаль.
- До свидания.
- Пока.

- Лариса, зайди к начальнику! - Нинкина мордаха просунулась в кабинет. Мне иногда кажется, что она опережает события. Настолько понимающе и заговорщицки она порой смотрит. "Я тебя не выдам! Не бойся, подруга!" Устало и противно. Киваю и жду, пока стук ее каблуков стихнет за дверью бухгалтерии.
- Вы просили зайти? - останавливаюсь у дверей, смотрю на него. Дорогой костюм. Темно-зеленый. В воздухе пахнет хорошей туалетной водой. Стойко и ненавязчиво. Коротко стриженые волосы с маленькой челкой, скорее всего, слегка тронуты гелем. Чистые они у него торчат. Я видела один раз, когда заходила к нему домой. Мы живем рядом. Его жена уже отдала мне документы, которые утром нужно было везти в Москву, а я уже одела одну туфлю. Он вышел из ванны. В халате. С волосами, которые он только что высушил феном. Они так трогательно торчали в разные стороны, что я чуть не заплакала.
- Алексей Михайлович? Вы просили зайти? - чуть громче. Иногда он настолько увлекается делом, что никого и ничего не видит вокруг.
- Сядь, Лар.
Я села. Нас разделял широкий дорогой стол. У него все дорогое. Я уже заметила.
Он смотрел на меня рассеянно, совсем не по-деловому, не как начальник на подчиненного. Я не смогла вспомнить, когда бы его взгляд на работе был таким.
- Сегодня пятница, - весомо сообщил он.
- Да, я помню.
- У тебя есть планы на вечер?
Я расстроилась. Неужели попросит остаться поработать? Да, я знаю, с клиентами завал... Но я хотела... А чего я хотела? Придти в свою квартиру с недавно сделанным евроремонтом, от которого она стала еще холоднее, чужероднее? Залезть в ванну и выкурить пять сигарет, а потом пойти спать? Он платит за сверхурочные. И здесь мне теплее. "Рядом с ним" - шепнуло что-то внутри. Да, рядом с ним.
- Нет. Планов нет.
- В ресторан не собираешься?
Странно. Я думала, игра закончена. Уже два месяца.
- Не собираюсь.
- А если я приглашу?
Мой невозмутимый внешний вид когда-нибудь меня подведет. Мой начальник приглашает меня в "наш" ресторан (то, что это именно тот самый, я не сомневаюсь). Деловой ужин? Не хочется есть одному? Он меня любит? Четкие вопросы под холодной коркой головного мозга. Прошли неторопливо, как неопытная, а потому неспешная азбука Морзе.
- Тогда я не откажусь.
Он удовлетворен. Видно, как расслабилось слегка напряженное тело, как разгладились морщинки на лбу.
- Тогда в шесть у выхода?
Почему в шесть? Рабочий день заканчивается в пять. Часа, чтобы съездить домой и переодеться, мне не хватит. А. Понятно. Жена должна уйти. Пусть она работает в соседнем здании. Но она должна уйти.
"Алёша..."
"Мазда". Вечно чистая. Вечно красивая. Она очень подходит ему. Я не первый раз сажусь на упругое сиденье, впитавшее запах его туалетной воды и сигарет. Странно, но духами его жены, да и ей самой тут не пахнет. Видимо, машина сама избирает, что нести в себе. И она несет его. Только его.

Мне грустно. Почему-то невыносимо грустно. Не притронувшись к принесенным блюдам, я курю, выпуская дым как попало, не стараясь ни на кого производить впечатление. Затягиваясь глубоко, цедя редкие струйки через нос. Говорят, что девушки не должны так курить... А должны они сидеть с чужим мужем в ресторане? Дождавшись, как вор, пока хозяйка уйдет домой.
- У тебя все в порядке?
Мне нравится его голос и манера разговора. Тон, тембр, от которого что-то в груди резонирует, толкается о тонкие стенки легких, стучится с затиханием в диафрагму. Небрежно-глубокий, естественно-свободный, проникновенно-мужской. Голос теребит, нажимает на все клавиши. Играет на сопротивляющемся пианино.
- Да.
"Что? Что? Ну скажи! Скажи. Мне так хочется тепла. Не только от горячей воды."
Он говорил никому не нужную чушь о работе, о предстоящем ремонте офиса, о связанном с ним временном переезде в соседнее здание. Вот радость-то! Мне все равно.
- Пошли танцевать.
Я не первый раз чувствую эти прикосновения. Корпоративы устраиваются по поводу и без. Не каждый раз, но было, что несколько раз он приглашал меня. Но там была его жена. Там он не мог (не хотел?) позволять себе что-то. Сейчас не было присмотра. Пытливых, ревнивых глаз. Я знаю этот взгляд. Стареющая женщина не упустит своего. Перегрызет, но не упустит. Я чувствовала это на себе, я чувствовала это на всех женщинах, с которыми он, так или иначе, соприкасался. Она меня уничтожит, если узнает. Ей это ничего не стоит. И он не будет меня защищать.
Стало еще грустнее. Голос не причинял больше той трепетной вибрации. Он был омрачен моими мыслями. Вялотекущее недосвидание стало совсем бессмысленным. Нет, я не боюсь. Мне все равно.
- Хочешь, я поцелую тебя?
- Не хочу.
Я не кокетничала, не улыбалась. Никак я не дала понять, что "нет" значит "да". Не хотела. Ничего не хотела. Руки его не жгли, как еще совсем недавно. Тело не наполнялось космическими искрами и жаром. Голос не задевал душевные струны, создавая томительную сладковатую тяжесть. Что-то безвозвратно ушло из меня во время этого танца. Он словно почувствовал это и решил что-то сделать. Моя растерянность от внезапно сошедшей пелены, охолонувшей так, что я замерзла, от явственного осознания момента смерти влюбленности, была воспринята им по-своему.
Тело переживало. Волновалось. Оно отвечало. По инерции, по привычке реагировать на мысли, оно откликалось на многократно воспроизведенную внутри реальность. Вспомнился, сквозь истерию сознания, мой первый поцелуй. Влажный и теплый. Умелый. Мягкий. Проникающий в каждый уголок, даже туда, где совсем стыдно. Совсем такой же, как тот, который сейчас нежно и медленно разрывает меня.
Этому наркотику не суждено привязать меня. Не суждено убить. Я согласилась на него, зная, что этого больше никогда не будет. Не хочу. Все равно.

Нинка оказалась более сговорчивой. И менее дурой, как она сама, наверное, считает. Понимающие взгляды превратились в высокомерные. Дурочка. Усмехаюсь в ладонь. Как ребенок. Маленький и амбициозный. Что она чувствует? Отдать бы ей эту память ласковой сладости и космоса в животе. Тогда бы она поняла, что повышение зарплаты - это ничтожная малость от того, что она может получить от этого мужчины.
Он тоже поначалу вел себя демонстрационно. С уничтожающим превосходством открывал перед Нинкой дверцу своей "Мазды". Прости, Алёша... Ничего не трогают во мне твои наигранные сцены. Я почему-то жутко и обреченно уверена, что ты делаешь это от странной безысходности. Может, в тебе тоже есть пианино, на котором я сыграла единственную партию для тебя?.. Так или иначе. Мне все равно.