Эдмунд отсиживался в вагончике. Эти люди, честное слово, могут просто свести с ума! Зачем изо дня в день делать одни и те же глупые вещи? Повторять сто раз говоренное? И злиться на то, что невозможно изменить? Как хорошо, что пошел град, и все они попрятались по своим норам, которые они гордо называют домами. Какие же это дома? Дома были очень давно, а скорее всего их и вовсе не было, а все эти россказни - всего лишь старческие выдумки. Эдмунд до сих пор помнил, как его бабка рассказывала ему о великолепных домах, которые она видела своими глазами. Жить ей в них уже не довелось, но вот видеть видела, не сходить ей с этого места! Маленький Эдми тогда с большим интересом слушал бабушкины сказки. А потом рисовал то, что подсказывало его воображение. Мальчишки смеялись над ним за эти рисунки, и он был вынужден убегать на окраину котлована, прятаться за железными кучами и рисовать. Еще бабка рассказывала про красивых людей, девушек и юношей, которые жили в домах, кормили нищих и всегда улыбались. Она говорила, что они никогда не старели и жили вечно молодыми и добрыми. Эдмунд не очень-то верил в то, что люди могут жить вечно. Хотя бы потому, что в котловане люди умирали постоянно. На северной стороне не гасли костры, а вонь сожженных трупов всегда витала в воздухе, особенно в ветренную погоду. Когда бабушка уставала, ей на смену просыпался дед и продолжал историю. Он говорил, что когда-то давно трупы не жгли, а одевали в красивую одежду, укладывали в деревянный ящик, обитый бархатом и атласом, и закапывали в землю. Эдмунд не понимал, что такое "атлас" и "бархат", но из уважения не спрашивал. Видимо, что-то красивое и дорогое. И снова Эдми недоумевал, зачем все эти церемонии? Мертвецов нужно сжигать как можно скорее, иначе они проснутся и будут нападать на всех подряд, не узнавая ни родственников, ни знакомых. Они ведь и из земли могут выбраться, если захотят. Или они в земле смирные? А дед объяснял, что когда-то давно мертвецы были совсем безвредные, и ничто не могло заставить их подняться. Старики много рассказывали Эдмунду про жизнь, которую им посчастливилось застать... А потом все очень быстро начало меняться. Лет за тридцать до Затмения начали пропадать красивые люди. Их становилось все меньше и меньше. Они не рожали детей, не строили домов и не устраивали богатые обеды...
Эдмунд родился уже после Затмения, он никогда не видел ни солнца, ни луны, ни голубого цвета. Да и вообще, не видел он настоящих цветов, о которые рассказывали бабка с дедом. Все теперь было иным, тусклым, бледным. Небо всегда было темно серым, и если не валилось с него что-нибудь мокрое или твердое, то это считалось хорошей погодой. Эдми силился представить, как это, когда с неба светит яркая планета, и тепло от нее доходит до кожи. Он рисовал солнце, не понимая, какого оно должно быть цвета. И даже чувствовал, как оно греет его изнутри. За то, что он помнит о нем, пусть и по рассказам почти потерявших разум стариков.
Бабушка пережила деда на три года. Но эти три года она разговаривала больше с ним, чем с Эдми или с другими родственниками. В редкие минуты просветления, она подзывала внука и говорила, что ее муж ждет ее, что он знает дорогу в страну солнца, и что они обязательно пойдут туда, когда ее труп сожгут на северной стороне.
Они умерли почти сорок лет назад. Яркие воспонимания от рассказов давно истерлись в неверной памяти и только рисунки напоминали теперь о солнце и людях в красивых домах. Эдмунд понимал, что те, настоящие жители солнечных и лунных городов были несравнимо прекраснее тех, что он изображал, но все равно с упорством продолжал черкать грязно-желтые листы, вонявшие волчьим жиром. Это по крайней мере не давало ему потерять тончайшую связь с образами, которые не могли храниться в голове. И сейчас, присев на пол вагончика, он достал из сумки обгрызенный карандаш и холст. Собака, которая вместе с Эдмундом скрылась от града в вагончике, нервно вскинула голову и заводила носом, шумно втягивая воздух, едва Эд развернул бумагу.
- Да, воняет, конечно, но сожрать тебе это не удасться... - рассеянно сказал он, устраиваясь поудобнее и выбирая место, где было бы побольше света.

Она хохоча бежала по полю, обеими руками приподнимая длинную юбку, чтобы не запутались ноги. Градины били ее по голове, по голым плечам и спине. Она взвизгивала и снова заливалась смехом.
- Иди сюда! - неожиданно сам для себя крикнул Эд, спешно запихивая в сумку эскиз, высовываясь из своего укрытия и протягивая ей руку.
- Ой! - вскрикнула она и, не замедляя бега, влетела в вагончик, чуть не сбив Эдмунда с ног.
- Вот это ё-моё! - восхищенно протянула она. Впрочем, ее восхищение было адресовано разыгравшейся стихие, а не Эду.
- Это самое...
- И я про то же...
Эд улыбнулся. Эта девушка была немного странной. Ее лицо неуловимо выдавало какое-то явное душевное расстройство, хотя бы потому, что оно жило своей особенной жизнью. Глаза смотрели рассеянно, иногда казалось, что они двигаются независимо друг от друга, будто бы она косила, но косила осознанно и причудливо. Уши под мокрыми волосами шевелились, ловя стук града о железную крышу, завывание ветра и шебуршание шелудивой собаки в углу. Собака заинтересовала ее не на шутку. Девушка с перекошенным в ухмылке ртом повернулась к животному и сказала: "Гррррыам!" Собака заскулила и завозилась еще сильнее, а девчонка снова залилась хохотом, почему-то напоминавшим ведьминский. При этом ее пальцы вытанцовывали какие-то замысловатые па в воздухе, то опускаясь вниз, то закручиваясь над головой. И одежда на ней была странной. Черная юбка, широкая и волочащаяся по земле, мокрая и грязная, серый корсет, затянутый на спине шнуровкой, а под ним когда-то вероятно бывшая белоснежной блуза с широкими и ободранными рукавами.
Тем временем девушка прекратила смеяться и снова высунулась в дверь вагончика.
- Не догонишь! - сказала девчонка белой стене, отчаянно пытавшейся разломать прочную постройку, - Не догонишь! Не догонишь! Не догонишь!!! - кричала она, перемежая крик смехом и подскоками на месте.
- Откуда ты взялась? - спросил Эд, отгоняя ее от выхода и закрывая дверь, - В нашем котловане мало женщин. Я не видел тебя раньше...
- С неба, - невозмутимо ответила она, игриво расправив свою юбку и усаживаясь на пучок соломы на полу.
- С неба? - Эдмунд приподнял бровь, - Что ты делала на небе?
- Известно что! - хмыкнула она, надменно вздергивая нос, - Живем мы там!
- Кто это мы? - он понимал, что она врет, понимал, что, возможно, она не совсем здорова, но хотел продолжать слушать ее рассказ. Почему-то.
- Ты какой-то странный, ей-Богу! - она посмотела на него укоризненно одним глазом (другой был занят изучением собаки) и покачала головой, - Кто живет на небе...
Она поднялась и задумчиво принялась ходить по вагончику, бормоча под нос и то и дело разводя непослушными руками.
- Кто на небе... Известно, кто... Мы и есть! Странный... Ох, странный...
- Ты ангел? - решил предположить Эдмунд, с интересном наблюдая, как она выписывает кренделя пальцами.
Он знал, что есть Бог и есть ангелы. Теперь почти никто не верил в это. Потому что никто их никогда не видел. Но Эдмунд упрямо, назло всем, зачем-то нес в себе эту веру в сверхъестественных существ. А еще он считал, что красивые люди из бабкиных рассказов как раз и были ангелами, а самый красивый человек был Богом.
- А ты нет? - она так искренне удивленно заглянула ему в лицо, что Эду даже стало стыдно ее разочаровывать.
- Нет, я не ангел, я человек, - Эдмунд крепко держал эмоции, которые по непонятным причинам вдруг разом начали странные действия.
- Человек? Человек... Человек, - на разные лады заповторяла она, жмурясь от каждого звука, - Человек. Человек!
- И много вас там? - Эдмунду с каждой минутой все сильнее и сильнее хотелось выслушать весь бред этой полоумной.
- Нас? Там? Хы-хы-хы! - ее почему-то позабавил этот вопрос, - Не так уж много, не так уж мало... Нас осталось на земле...
- Но... - перебил Эдмунд, - Я думал, что ангелы красивые...
- Та-ак! Значит я не красивая? - девушка тряхнула отливающими зеленым волосами и закатила глаза так, что на виду остались только желтоватые белки.
- Я не хотел тебя обидеть,- смутился Эд, - Но ангелы... Ангелы, - задумчиво произнес он, совершенно точно осознавая, что даже самый последний ангел не в сравнение прекрасней этой женщины.
- Ангелы, ангелы! - она снова тряхнула копной мокрых и спутанных волос, и Эду показалось, что из них посыпалась серебристая пыль, - Что заладил? Какое тебе за дело до ангелов?
Она сердито посмотрела впервые двумя глазами прямо на Эдмунда, отчего тому в ту же секунду захотелось выскочить из вагончика под град и бежать куда понесут ноги, но только подальше от нее и от этих ее глаз, которые враз стали осмысленными и обожгли своим светом. Но через минуту девушка снова закосила на разные лады, молча пялясь то на стены, то на собаку, которая беспокойно бегала по дальним углам и поскуливала.
- Как тебя зовут? - Эд спохватился, наверное, поздно, но все-таки, как он решил, что лучше познакомиться позже, чем просидеть в вагончике несколько вынужденных часов и не знать ее имени.
- Григория, - она снова уселась на солому и зашевелила пальцами.
- Я Эдмунд.
- Я скоро уйду, Эдми, - сказала она, заставив Эда вздрогнуть. Так его называли только родители и бабушка, да и то, когда он был совсем маленький. Откуда она знает? Может быть, просто угадала? Наверное, так и есть.
- Что у тебя в сумке, покажи! - она протянула извивающийся палец, указывая на котомку.
- Там... наброски... ничего особенного, - пробубнил Эд, пряча за спину сумку.
- Покажи, Эдми, будь хорошим! - она насмешливо склонила голову набок и снова протянула танцующую руку, - Будь хорошим!
Эд послушно достал рисунки и протянул ей, преодолевая волнение, которое дрожью охватило его тело. Он всегда знал, внутри себя, что он талантлив, что у него получаются хорошие картины. Но это было только внутри. Когда люди смеялись над ним, ругали его, обзывали бездельником, дурачком, маляром, он просто высокомерно успокаивал себя, что они просто не способны понять и увидеть прекрасное. Но теперь, видя свои рисунки в беспокойных руках "ангела", пытаясь уловить и истолковать каждое ее движение, он так не считал. Все его художества вдруг словно сбросили красивые одежды и предстали во всем своем скрываемом уродстве. Это было так очевидно и неожиданно, что он даже испугался. Наклонившись, чтобы выхватить листы у Григории, Эд снова столкнулся с ее глазами и застыл.
- Неплохо, - задумчиво сказала она, - Но все не совсем так... Даже совсем не так. Ну что ж, - она поднялась на ноги и отдала наброски, - Я пошла, град перестал.
Эдмунд выглянул из вагончика, и правда, с неба больше ничего не сыпалось. Наступали вечерние сумерки, и с севера снова потянуло гарью.
- Куда ты идешь? - спросил он, помогая девушке спрыгнуть на землю с высокой приступки.
- Домой, Эдми, - засмеялась она, - Домой. Ты неправильно рисуешь, - она запустила руку в складки своей юбки, достала маленькую жестянку и протянула ее Эдмунду, - Солнце должно быть ярче и теплее. А люди красивее!
Эд отвернул крышку и зажмурился. Из маленькой баночки вырвалось золотое свечение, настолько ослепительное, что с непривычки он какое-то время вообще ничего не видел вокруг. Он догадался прикрыть ее ладонью и, шумно дыша от волнения, изумленно посмотрел на Григорию. Узнать ее он мог только по грязной юбке и серому корсету. Лицо ее совершенно преобразилось, сделавшись правильним и таким прекрасным, что Эд засомневался, сможет ли он изобразить его на бумаге. Волосы распрямились, покрывая плечи черной блестящей волной, глаза смотрели ровно и добро. Кожа девушки словно светилась изнутри золотом. Эдмунд никогда не видел золота, но в ту же секунду понял, что это именно золото, то самое, из рассказов бабки с дедом.
- Ты ангел! Действительно ангел! - выдохнул Эд, чувствуя, как теплеют озябшие руки.
Григория засмеялась тысячей маленьких колокольчиков и растаяла в сероватом воздухе.
Грязная кисть робко и стыдливо опустилась в золотую банку. Затем прикоснулась к бумаге. Эд потерял счет времени, выводя штрих за штрихом, даже не удивляясь, что золотая краска преображается на бумаге тысячами оттенков невиданных им доселе цветов. Он закончил к утру, чувствуя неимоверную усталось во всем теле и боль в голове. С желтой бумаги на него смотрела Григория, протягивая руку и улыбаясь. Эдмунд почувствовал, как начинает неметь тело с левой стороны, но вовсе не испугался. Ангел смотрел на него с рисунка и звал с собой, в город Солнца.