|
…«Я» поэта наполнено всюду самодостаточностью, достоинством, набором интонаций. Всё уже было. Был акмеизм, имажинизм, футуризм,модерн, постмодерн, метафора и метаметафора. Всё это преломилось в стихах Евгения Чигрина. Он судьбу себе не выбирал. Она его выбрала, выбрала место действия, время действия.
И самое главное – выбрала душу поэта.
Андрей Битов
http://almanach-litera.aine.pl/new/index.php/2011-...1-36-32/13-2012-02-17-21-17-38
ПОДВОДНЫЙ ШАР
Уже от самого названия новой книги стихов Евгения Чигрина веет экзотикой. Погонщик — занятие в наших широтах весьма редкостное, как редкостно сегодня то поэтическое видение мира, которое открывается читателю на страницах этой книги. Евгений Рейн в своем предисловии сравнивает ее с коллекцией диковинных почтовых марок и со старинным географическим атласом. Вот суровая островная природа Сахалина, вот устремленные в небо мечети Набуля и Кайруана, вот словно щебечущие на древнем санскрите улочки Агры и Калкутты, а вот и сам Погонщик ведет свой караван по золотым пескам Сахары:
Взгляни: встаёт на медленных ногах
гранатовым закатом подсознанье,
Полнеба перекраивая, как
повозки на зашарпанном экране
В потерянном «когда-то»... Полумрак?
Скорее бедуинская химера
Погонщика, отставшего на шаг,
впитавшего полсолнца дромадера.
«Погонщик» — вторая книга Евгения Чигрина, в нее вошли как стихотворения широко известные по журнальным публикациям, так и новые стихи. Состоит она из четырех частей, первую из которых — «Островистые земли» — весьма условно можно назвать программной и ретроспективной, в ней поэт возвращается памятью к годам, прожитым на Дальнем Востоке, размышляет о неизбежности судьбы и призвания, исподволь вводит читателя в мир, где веет ветер странствий и шумят волны далекого Тихого океана.
«Островистые земли…» — промолвишь, и — выпорхнет стих
Васильковым дроздом, даровитым певцом порубежья.
И, конечно, оставлен для рифмы-строфы материк,
Только видится пласт раскурившего жизнь побережья.
Эта бледная жизнь прямо в вены вошла, как стихи,
Там шаман ворожил да шумела нетрудная птица,
Восьмихвостый дракон нарезал за японцем круги —
Это прошлая явь? Это только печальникам мнится…
Название второй части говорит само за себя — «Колониальные песни». Это своеобразные путевые заметки из далеких путешествий — Индия, Цейлон, Тунис, Марокко, гогеновские острова Полинезии... Переплавленные в материю стиха впечатления очевидца и «виртуальные» путешествия с книгой в руке или в музее у живописного холста. Образ поэта-путешественника в русской литературе имеет свою традицию. В стихах Чигрина витает дух серебряного века русской поэзии, они манят читателя в далекие страны, в них звучит музыка чужих наречий, но вместе с тем они очень современны, внутри этой «копилки снов» пульсирует родник живого поэтического слова, густая звукопись — едва не обмолвился «живопись», что, впрочем, нисколько не исказило бы истину — стихи Чигрина осязаемо живописны, они полны «смачных» метафор, создающих удивительный звуко-видеоряд. Вообще следует отметить, что живопись и музыка в творчестве Евгения Чигрина занимают особое место, очень часто они являются той питательной почвой, на которой вырастают виноградные гроздья поэзии:
Сколько хочешь могу как придурок смотреть
На фигурки, в какие Гоген
Превратиться сумел: в эту тёмную медь —
В телеса таитянских камен,
В этот колер, замешанный на ворожбе,
Листик пальмы, густой тамаринд,
В это солнце лежливое, слышишь, как «ж»
В обленившемся слове звучит?
Так в третью часть под названием «Смычковая музыка» вошли стихотворения, в которых лирический герой предается воспоминаниям, размышляет и фантазирует под музыку композиторов эпохи барокко — Монсеньера де Сент-Коломба, Марена Маре, Джузеппе Тартини, Джона Доуленда., Уильяма Лоуса. В эту возвышенно-печальную и светлую музыку гармонично вплетается голос поэта:
Джон Доуленд: печальник — поискать,
Да я и сам британец в этом деле…
Чернеет снег. Вся в музыке кровать,
Да сёстры бра, да вымыслы и зелье.
Заключительная, четвертая часть — «Подводный шар» представляет собой несколько эклектичный лирический дневник, в котором отчетливо прослушивается голос времени, здесь рядом со стихами, навеянными творчеством любимых поэтов и художников, мы найдем и посвящения друзьям, и яркие зарисовки подмосковных ландшафтов, и сцены провинциального житья-бытья, и элегические размышления. Следуя метафоре из стихотворения «Батискаф», в хрупком «подводном шаре» из слов и воспоминаний поэт погружается в штормовые пучины повседневной жизни. А завершают книгу два стихотворения-близнеца, начинающиеся одной и той же строкой, которая, разветвляясь, словно борхесовский «сад расходящихся тропок», возвращает нас вместе с лирическим героем в исходную точку — на «островистые земли», туда, где «...ловкие сарганы в руки шли, // Как мифы места, пахнущие зверем, // И море в луже клюквенной зари // Дышало дзэн-буддийским недоверьем...» У Чигрина в стихах много таких «фирменных штучек», его поэтическая речь представляет собой удивительную магическую смесь — возвышенный глагол с аккуратными вкраплениями живой разговорной речи, трудные топонимы и чужеземные слова рядом с кристаллически точными образами, где мифологические персонажи мирно уживаются с реалиями XXI века, а то и дело повторяющиеся излюбленные словечки и фигуры умолчания приобретают в ткани стиха некий особый смысл, создают ритмическую метаструктуру, наполняя страницы книги живым дыханием. Стихи Чигрина полны реминисценций, аллюзий, цитат (в том числе и автоцитат), в них явно или незримо присутствуют Батюшков, Вяземский, Чехов, Гумилев, Мандельштам, Бунин — всех не перечислишь, эти стихи погружают в глубокие пласты мировой культуры, и вместе с тем они напрочь лишены ернического постмодернистского подмигивания и заигрывания с читателем, мол, мы-то понимаем, что все это — только лишь игра. Нет, в стихах Чигрина все всерьез, литература, поэзия, музыка, живопись — неотъемлемая часть окружающей действительности, в которой и творчество, и жизнь, и смерть — все настоящее, лишь порой легкая самоироничная улыбка скользнет по губам лирического героя: «...От Батюшкова мрак? // От Батюшкова — свет. // Скрипи пером, вахлак, // Пока Создатель щедр».
В книге Евгения Чигрина, который скромно называет себя «стихотворцем», нет ни суетливой сиюминутности, ни задорной злободневности, поэтому она, по всей видимости, разочарует любителей шансона и телевизионных музыкально-юмористических шоу. Зато ценители высокой поэзии и медленного вдумчивого чтения получат от нее истинное удовольствие.
Владимир Штокман
Источник: НГ Ex Libris
ЕВГЕНИЙ ЧИГРИН. ПОГОНЩИК
На фоне других поэтических сборников книга Евгения Чигрина «Погонщик» заметно выделяется своей образностью и неповторимой индивидуальностью. Его поэтический мир — мир волшебника и мага, заклинающего пространство, сновидца, черпающего вдохновение из самой природы, будь то «фиолетовая» Феодосия или мистический жаркий Восток. Чигрин — мифотворец, использующий нити мойр для плетения своего собственного уникального мира, в котором прошлое и будущее, сказочное и реальное представляют одну целостную картину:
Напишешь: Керчь — припомнишь Митридат,
Где каменный грифон не посторонний,
Акацией цветущей глянет сад,
Да живописца куст вечнозеленый,
Который в интернете — лист к листу,
Еще там вишня, да комменты к «Вишне…».
Напишешь: Керчь — и видишь, как звезду
Известно Кто подсвечивает свыше
Кирилл Анкудинов метко и справедливо назвал творчество Чигрина «ориентализмом духа». Действительно, только так и можно окрестить эту ни на что не похожую поэзию. Почерк Чигрина узнаваем и неповторим в любом случае. Это Поэт с большой буквы, уникальный и неповторимый. В наш век поэзия занимает весьма скромную полку в дальнем углу книжных магазинов, стыдливо прячется за сонмом романов, одетых в яркие, кричащие обложки. И именно поэтому так хочется, чтобы дошло до них настоящее живое слово одного из самых интересных поэтов современности:
Словарь реки читается с конца,
Сначала «я», а после остальное.
Лицо волны от солнца золотое
Морщинится, как кожа мудреца.
Лицом к лицу два взрослых существа:
Животные, а лица человечьи...
Шипящие куски пространной речи,
Безвестный слог, воздушная строфа.
За валуном три Мойры вяжут сеть,
Вздыхая так, что облако косится,
Полным-полно в телесном небе ситца,
Никто не сможет с этим умереть.
Можно много и долго рассуждать о нетривиальных метафорах Евгения Чигрина или о постакмеистичности его текстов, о вкраплении сниженной лексики в высокую поэзию или о яркости мазков на холсте книги, но думается мне, это лишнее. Скажу лишь, что этот небольшой сборник — один из тех немногих, которые я временами перечитываю заново и рекомендую всем составить свое собственное мнение об этой книге, прочитав ее.
Ирина ГОРЮНОВА
Источник: «Зинзивер» 2012, №2(34)
НАИТИЕ - МЁД
Новая книга московского поэта Евгения Чигрина «Погонщик» включает стихи последних лет, как утверждает аннотация, но — замечу — отнюдь не все стихи последних лет, что легко проверить, сравнив состав сборника с рядом публикаций. Чигрина — как авторедактора — характеризует строгий отбор текстов, внимание к четкости и архитектонике книги как единого литературного целого.
Между возвышенной стилизацией и четким, самоироничным, современным взглядом существует лирический субъект Чигрина. Пример этого соединения — необъявленный цикл своего рода газелл, навеянных, кажется вполне реальным опытом столкновения с современным Востоком, мифологизирующих его и одновременно остраняющих:
... Позавчера — Ришикеш, Харидвар, запах чапати в кафешке,
Бронзой и медью ослепший базар и — саподилла в тележке
Весёлоглазого, что на урду всеперешёптывал что-то. . .
(Сколько чернил засыхает во рту, сколько наития-мёда?
Тмин, кардамон, кориандр и ваниль, пряность мешая со смрадом,
Жизнь окуналась в капуровский фильм рядом с краснеющим садом.
... Пальцы оближешь, смакуя барфи: лакомство из парадиза,
Это признанье в блеснувшей любви (в паспорте блёклая виза)...
Мощью и чеканностью стиха — и повышенным вниманием к вещному миру — поэзия Чигрина близка к тому, что мы привыкли видеть в поэзии его старшего коллеги — Евгения Рейна, которому, между прочим, принадлежит предисловие к этой книге (Рейн видит у Чигрина мандельшатамовское «стиха виноградное мясо» и подчеркивает его лирическую деятельность). Но, конечно же, Чигрин — автор самостоятельный, и репрезентируемый им опыт принципиально отличен от рейновского.
В стихах Евгения Чигрина четкая постакмеистическая установка, уверенное нежелание сколь-нибудь выходить за пределы строгих формальных ограничений (в метрике ли, в рифме) сталкиваются с неподдельным интересом автора к самым различным, порой несовместимым реалиям, и, соответственно, весьма разным языковым пластам. Отсюда эффект «внешней инструментировки», не затрагивающей глубинно-языковые, субъектные, синтаксические и т.д. слои, но на уровне семантики порождающей ощущение разнообразия:
Брат-Уильям, жизнь такая —
Ни хрена не разберёшь.
Маргинальная, глухая
Да колючая, как ёж.
Мнится кладбище ли, череп,
Некто с дьявольским лицом?
Был ли Честер честен перед
Сочинителем-певцом ?»
«Наитие-мёд» из первой цитаты, конечно же, несмотря на восточный колорит текста, — отсылка к эддическому меду поэзии. Чигрин далек от экстатической поэзии, связываемой с этой мифологической метафорой, но, безусловно, ему присуще понимание самых глубинных Свойств стихотворной речи как таковой.
Данила Давыдов
Источник: «Книжное обозрение», № 5 (2329), 2012.
[more/]