• Авторизация
Дневник ИСКУССТВОбезГРАНИЦ Лента друзей - Дневник - Полная версия ЮРИЙ_КОСАГОВСКИЙ (ИСКУССТВОбезГРАНИЦ)


4 -=- Наталья Ли * ИСТОРИЯ КОРЕЙСКОЙ СЕМЬИ ЛИ В РОССИИ 08-07-2016 10:48 к комментариям - к полной версии - понравилось!


 

Наталья Ли

ОКНА
 
ИСТОРИЯ КОРЕЙСКОЙ СЕМЬИ ЛИ В РОССИИ
 
 
 
"Костина теща, мама Сони и Розы..." рисовал Ю.Косаговский
 
 
4 часть
 
 
В продолжение стены дома был навес с сеном. Еще там хранились какие-то инструменты, бабушкины глиняные бочки. Навес ограждали две длинные кривые жерди, одна повыше, другая пониже. Чтобы попасть под навес, нужно перебросить ногу за нижнюю жердь, затем наклониться и просунуться туловищем между жердями, затем перетащить другую ногу. Бабушка проделывала это в течение дня не единожды. Всякий раз она спускала меня со спины и ставила рядом с моими двоюродными братом и сестрой.
 
В этот раз в руке у нее была большая чашка, мы, дети, стояли у навеса и терпеливо ждали, наблюдая за действиями бабушки. Она уже вернулась, наполнив чем-то чашку, и перелезала во двор из-под навеса, привычно перекинув одну ногу, наклонилась всем туловищем, когда чашка выскользнула из рук и бабушка всем телом упала вперед, зацепившись ногой и юбкой о нижнюю жердь. Я испугалась, громко закричала, одновременно раздался хохот. Это смеялись мальчик с девочкой. Громко и заливисто. Над бабушкой. От страха и жалости за бабушку, от обиды за нее я заревела. Громче, чем мои двоюродные брат с сестрой смеялись. Бабушка поднялась, взяла меня на руки, поднесла к тазу с водой, стала умывать, причитать и прижимать к себе. Затем помыла царапины на своих коленях и руках. Дула на них шумно, я видела, что они были в крови. Вечером меня почему-то особенно ласково погладил по голове папа.
 
Умерла. Так говорили все. Бабушка умерла. Было много людей, полный дом.
Выходили, заходили. Что-то ели. Кто-то плакал. Женщина неестественно громко что-то
говорила, потом навзрыд всхлипывала и голосила. Потом все разошлись, а бабушки с тех
пор дома не было. Совсем не было бабушки.
Зябко и хочется еще спать. Мама сидит прямо у ног коровы и дергает поочередно
обеими руками розовые толстые коровьи соски. Тюрррк-ззззз, тюрррк-ззззз, тюрррк-
зззззз. Белые струйки молока бьют по дну пустого ведра, и оно звенит. Но вот звона уже
нет, потому что ведро наполняется молоком. Только тюрррк, тюрррк, тюрррк. Мама
осторожно переливает молоко в бидон через тряпочку. На ней остаются белые большие
пузырьки, хочется потрогать их руками, но мама не разрешает. Я смотрю, как они сами
лопаются, собираются к середине тряпочки.
 
С этим бидоном мама выходит из калитки. Я знаю, что она идет на рынок. Мне туда
нельзя. Я иду за ней. По улице. Она пыльная, по краям деревья и кустарники. Мама
оглядывается, обламывает из кустарника ветку, этой хворостиной пройдется по моим
ногам, если я подойду к ней. Будет больно. Останавливаюсь. Мама идет дальше, где
старый мостик через речку и дороги уже не видно. Мама вновь оборачивается, 
удостоверившись, что я за ней не иду, жестом показывает, чтобы возвращалась во двор.
Во дворе возле дома я начинаю громко реветь. Но бабушка не появляется. Бабушки нет.
Её уже совсем нет. Теперь я плачу по-настоящему, негромко, от обиды, что бабушки нет.
Каждый год в одно и то же время, ранней весной, когда не растаявший местами снег
вперемежку со слякотью с хрустом хлюпает под ногами, бабушка с утра начинала какие-то особенные, ей одной понятные хлопоты: то заходила в сени, то сооружала во дворе подобие стола, что-то ставила, жгла, а я ходила за бабушкой хвостиком, цепко держась за ее юбку. В этот день она всегда едва слышно что-то напевала, протяжно, без слов. Иногда это было похоже на всхлипывание, я в такие моменты обхватывала бабушкину юбку двумя руками, обходила спереди и всматривалась в ее лицо, сплошь испещренное тонкими-тонкими морщинами. Но оно оставалось неизменным, слез видно не было. Она не плакала. Один глаз у нее всегда слезился. Может, она все время плакала…
Мама говорила мне, чтоб я не ходила в этот день за бабушкой, не мешала. Таинства этого дня я не понимала. Узнала значительно позже. Уже после смерти папы мне как-то рассказала об этом сестра.
 
У отца, кроме двух братьев и двух сестер, были еще две старшие сестры. Они вместе
с родителями бежали от японцев и перешли границу России, будучи замужними, с детьми
и мужьями. Вот только мужья их вели очень опасную деятельность, партизанили.
Бабушка помогала дочерям, как могла. Каждое утро приносила им что-нибудь из еды.
Однажды она не застала их. Дом был пуст. Огонь в печи был затушен, но сама печь еще
была теплой. Видно, ушли недавно, незадолго до рассвета. Она совсем чуть-чуть опоздала, чтобы попрощаться с ними. Ушли, никого не предупредив, даже мать. Ей-то можно было сказать, она же видела их накануне. А может они и сами не знали, что придется бежать. Да что теперь гадать, были бы живы. Знать бы, что живы. Вечером люди сказали, что в дом дочерей приезжали конные солдаты, вывернули все вверх дном, затем подожгли его. Бабушку это известие обрадовало: значит, живы, раз ищут и дом поджигают, чтоб лишить жилища. Значит, живы. Ночью за домом бабушка поставила чашку с водой, задымила пучок сырой травы и молила, горячо молила всевышнего уберечь ее дочерей с детьми, не дать им умереть.
 
До конца жизни бабушка так ничего и не узнала о судьбе своих дочерей, но каждый год в день, когда лишь немного опоздала, не сумела проститься ними, она молила всевышнего сохранить им жизнь. Люди говорили, она это делала, потому что не видела их мертвыми, а значит, надеялась, что они живы. Сына, так и не вернувшегося с дипломом врача из Перми, она тоже не видела мертвым, но за его жизнь не молилась. Знала, тех, кого забирали в НКВД, живыми не возвращали. 
Высохшее сплошь прорезанное морщинами бабушкино лицо, слезящийся глаз, натруженные большие руки. В моей детской памяти нет образа плачущей бабушки, видно выплакала она всё в своей жизни. Но слезился ли глаз?.. Может, плакала она все время, не переставая.
 
В общей сложности, по неполным данным сводки Амурского фронта, весной 1920 г. в разных районах Приморья и Приамурья действовали 36 корейских партизанских отрядов, в рядах которых насчитывалось около 3 700 человек. Кроме того, многие корейские бойцы сражались в интернациональных частях Народно- Революционной Армии ДВР. Основные силы корейских партизанских отрядов действовали в приграничной с Россией Маньчжурии, где насчитывалось около 40 тысяч корейских партизан.
На политическом настроении корейского населения весьма болезненно сказалось расформирование после изгнания интервентов из Дальнего Востока корейских партизанских отрядов, в которых насчитывалось 1200-1600 человек. Часть корейских партизан, перебазировавшихся на русский Дальний Восток с территории Кореи и Китая, оказывала серьезное сопротивление разоружению, не желая оставаться в Приморье, чтобы продолжить борьбу против японских империалистов у себя на родине. В Приморье сложилась напряженность в отношениях между русским населением и вооруженной частью корейского населения.
Ким Герман.История иммиграции корейцев.Книга первая.Вторая половина 19в.-
1945г.
 
 
Переселение на русский Дальний Восток и депортация
 
Новая жизнь.
 
Свадьбу, намеченную на осень, несмотря на то, что пришлось компенсировать стоимость потерянных продуктов из оставленной без присмотра телеги, все-таки справили. Костя, после женитьбы стал жить в Алма-Ате. Работал на заводе тяжелого машиностроения. Жена, Соня, работала в школе учителем математики. У нее была мама и младшая сестра Роза, тоже учительница, но русского языка и литературы. Они одновременно учились с Костей в Ленинграде. Костя – в политехе, а Роза в ЛГУ на филфаке. Старшую, Соню, мама не отпустила учиться в Ленинград, решила разделить на время учебы в институте от Кости.
- Тебе туда нельзя, вы ж там амуры крутить будете, и никакой учебы не получится ни
у тебя, ни у Кости. Вот пусть Роза едет, заодно и за Костей приглядит, чтоб не увела
какая-нибудь шустрая русская девица. Парень-то видный.
Соня плакала, но мать ослушаться не посмела. Поступила в университет в Алма-Ате.
А Роза с Костей и в самом деле друг за дружком присматривали, пока учились в
Ленинграде. И в ЛГУ, и политехе все знали, что у Кости на родине есть невеста, и что
Роза родная сестра его невесты. Почти каждое воскресенье он, как по расписанию,
приезжал к Розе в общежитие. Они вместе где-нибудь гуляли, потом он уезжал. Всегда
опрятный, немножко щегол, в пижонской, по тогдашней моде, фетровой шляпе с пышной
копной черных крупно вьющихся волос, он ждал Розу внизу у вахтера и производил
впечатление обеспеченного респектабельного молодого человека. Роза-то знала, что
надетые на нём белая рубашка и костюм, единственные, сшитые вручную матерью перед
отъездом в Ленинград. Шляпу подарила ему Роза сама, сэкономив на еде, и без того
достаточно скудной.
 
Питаться даже в студенческой столовой они позволяли себе не каждый день. Но она-
то девушка, могла с девчонками что-нибудь себе приготовить на ужин, а парни часто
голодали. Роза это знала и всегда старалась припасти к таким встречам какой-нибудь
бутербродик, предлагала поесть вместе, потому что как-то сегодня ещё не успела
позавтракать. Они съедали этот бутерброд на двоих, усевшись на скамейке парка. Костя,
как истинный джентльмен, пытался угостить девушку, предлагал Розе мороженого. Она
наотрез отказывалась, потому что не любит его. Он, кстати, так всю жизнь и думал, что
Роза и в самом деле не любит мороженого.
После женитьбы они стали жить вместе: Костя с женой, тещей и Розой. Ему от завода
дали квартиру. Квартирой, конечно, их жилище можно было назвать с большим натягом. Это была одна комната с кухней в бараке с печным отоплением. Вода в колонке 
в соседнем дворе, туалет общественный один на улице на шесть бараков. Молодые
занимали комнату, а Роза с мамой спали в кухне.
В этом бараке родились мои племянники, мамины внуки: Таня, старшая, и Юра,
младший.
Костина теща, мама Сони и Розы, прожила вместе почти весь остаток жизни.
Вырастила внучат, которые звали ее бабой. Вслед за ними все родные и знакомые тоже
звали ее бабой. Имени ее, вряд ли, кто знал.
 
Баба.
 
Она не обучена грамоте, но из достаточно обеспеченной по тем временам семьи. Её
отец был весьма успешным купцом. О нем ходили легенды в приморье. Мог прекрасно
ориентироваться в политической обстановке, был непотопляем ни при царе, ни в
революцию, ни в наступившем хаосе гражданской войны. Предприниматель от бога,
безграмотный, не умеющий ни читать, ни писать, он придумал какую-то свою систему
подсчета и сам вел учет своих дел. Дочь свою обожал до такой степени, что не разрешал
учиться, чтобы не напрягать ребенка. Собирал ей богатое приданое: самые дорогие отрезы
тканей. Замуж выдал свою безграмотную любимую дочь за весьма образованного по тем
временам человека: преподавателя русского языка и литературы, после рабфака только
что закончившего дальневосточный университет и направленного в одну из школ
Актюбинска.
 
Помимо предпринимательского таланта, отец бабы обладал неким особенным
чутьем. Каким-то шестым чувством он предугадал надвигающиеся репрессии и
предстоящую депортацию. Не сумев уговорить жену и родных бросить все и уехать, он
вдруг исчез сам. Один. Просто пропал. Вскоре после этого начались аресты, затем
массовое чудовищное переселение всех корейцев из приморья.
Семье молодого специалиста предоставили комнату в большой коммунальной
квартире. Выросшая под теплым крылышком отца, она не сразу осознала, что в ее жизни
наступил новый взрослый этап. Постепенно научилась ладить с соседками на общей
кухне, готовить, стирать, гладить и делать всё то, что должно уметь замужней женщине.
Родились девочки-погодки. Соня, затем Роза. В свободное от домашних дел время
шила девочкам распашонки из отрезов, привезенных ей в свое время отцом в приданое.
Муж, видя ее способности к шитью, откладывал понемножку с каждой зарплаты и
однажды после работы вместе с соседом занес в комнату швейную ножную машину.
Старенькую, перекупил у кого-то, но настоящую, Зингер.
Счастье оборвалось вдруг. Поздним вечером, когда девочки уже спали, в комнату
постучали. Зашли трое военных. Приказали мужу собираться. Долгий, прощальный
взгляд, которым он обвел комнату, мирно сопящих детей и полные слез и ужаса глаза
Старенький Зингер стал единственным кормильцем. Уложив дочерей спать, она
доставала очередной отрез из приданого и шила. Иногда у нее покупали соседи или
знакомые. Чаще приходилось продавать украдкой на рынке, что было нелегко. Могли
арестовать за спекуляцию, да и детей оставить не с кем. Совсем еще малы: Соне чуть
больше года, а Розе несколько месяцев.
 
Слух прошел, что всех корейцев из Дальнего Востока переселили в Среднюю Азию,
что во время переселения многие умерли. Никаких известий ни о матери, ни об отце. Где
они, живы ли? Или она осталась одна на всем белом свете, одна с двумя маленькими
детьми, с клеймом жены врага народа.
Война застала врасплох. Горожане, в отличие от жителей села, не имели никаких
запасов продовольствия. С наступлением холодов пришел и голод. На завод выходила в
ночную смену, пока дети спят. К утру возвращалась. Иногда удавалось выменять
очередной отрез ткани на дрова или, если повезет - буханку хлеба. Вечером, уложив
девочек, она бесшумно одевалась, уходила в ночь, осторожно прикрыв за собой дверь.
Соня лежит, зажмурив глаза и крепко обняв спящую сестренку. Мама думает, что
она спит. Девочка не двигается и не открывает глаз, чтобы ничего не заметила и не
волновалась мама. Ей надо на работу. Мама придет только утром. За окном стучит ветер.
Страшно. Соня лежит очень тихо, не шелохнувшись, чтобы не разбудить Розу. Но иногда
Роза просыпается, зовет маму, просит есть. Соня успокаивает её. Она же старшая.
Поправляет одеяла. Чтобы не замерзнуть, они накрыты несколькими одеялами, почти с
головой. Очень хочется есть. Утром придет мама, растопит буржуйку и поделит паёк на
три части: две побольше ей с Розой и одну поменьше себе. Они съедят эти кусочки
черного хлеба, запивая кипятком, сидя у теплой печки. Вкусно, уютно и совсем не
страшно… Соня засыпает в ожидании теплого маминого утра.
 
Рабо́чие факульте́ты (сокращённо рабфа́ки) —
учреждения системы народного образования в СССР (курсы, позже собственно
факультеты), осуществлявшие предподготовку (повышение до среднеобразовательного
уровня) абитуриентов высших учебных заведений (вузов), существовавшие с 1919 года до
середины 1930-х годов.
До Октябрьской революции 1917 года подавляющая часть граждан Российской
империи были неграмотны. По данным переписи 1897 года, в составе всего населения
империи был 21 % грамотных, а за вычетом детей до 9 лет — 27 %. При этом уровень
грамотности сильно различался в разных областях страны. Так, в Эстляндской и
Петербургской губерниях грамотное население составляло 77,9 % и 55,1 %, а в Сибири и
Средней Азии 12,4 % и 3,3 % соответственно. Но и среди тех, кто умел читать и
писать, большинство приходилось на жителей сельских местностей и провинциальных
городков, где возможности образования ограничивались церковноприходской школой,
уровень подготовки в которой делал фактически недоступным для выпускников не
только высшее, но и среднее специальное образование.
Чтобы преодолеть барьер, объективно создававшийся в этих условиях перед
полуграмотными рабочими и крестьянами в отношении возможности дальнейшего
образования, 2 августа 1918 года СНК РСФСР издал декрет о новых правилах приёма в
вузы, который предоставил трудящимся право поступать в высшую школу без экзаменов
и посещать занятия даже без предварительного предъявления документа об
образовании. Новые правила привлекли в вузы большое число рабочих и крестьян, но
уровень общеобразовательной подготовки большинства из них оказался настолько
низким, что высшее образование всё равно оказалось для них недоступным.
В этой ситуации была выдвинута идея создания рабочих факультетов как
предварительной ступени для подготовки широких масс к получению высшего
образования. В 1919 году в Москве приняли постановление об открытии вечерних курсов
по подготовке рабочих и крестьян в высшую школу при вузах, школах и в качестве
самостоятельных учреждений. В Постановлении Наркомпроса РСФСР от 11 сентября
1919 года «Об организации рабочих факультетов» рабфак определён как автономное
учебно-вспомогательное учреждение — специальные курсы для подготовки в кратчайший
срок рабочих и крестьян в высшую школу.
Особое внимание уделялось подготовке национальных меньшинств, среди которых
процент неграмотных в царской России был наибольшим. В 1925/26 учебном году около
40 % мест при приёме в вузы было занято выпускниками рабфаков.
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
 
С наступлением весны женщина с дочерьми решила перебираться к тем местам, где
живут депортированные корейцы. Там тоже нелегко, но она хоть будет среди земляков.
Добирались долго. Почти месяц. Где пешком, где удавалось уговорить подвезти
кого-нибудь на повозке, иногда и на машине. Потом ехали на поезде. Потом опять
пешком. Во время отдыха и в поезде на саквояже с остатками отрезов от приданого
сидели девочки, чтобы не украли. Без него они бы просто умерли с голоду. В пути меняли
отрезы на еду, иногда удавалось и продать какой-нибудь отрез, так они насобирали на
билеты на поезд.
 
Уштобе их встретило не только приветливыми лицами земляков. Вокруг было
столько еды! Сочная луговая трава росла повсюду, из нее получался отличный суп.
Можно было посадить огород и вырастить даже какие-то овощи, а к осени собирать
массак и что-то сохранить впрок. А какая вкусная мерзлая картошка, которую собирали
ранней весной на полях, когда оттает снег!
Родных баба не нашла. Но здесь, в Уштобе, среди таких же, как она, корейцев, было
несравненно легче. Сельчане помогли ей обустроить заброшенный дом, помогли, как
могли, с домашней утварью. Послевоенный голод она с девочками пережила, оставшись
живыми.
 
В школе дочерей хвалили за прилежную учебу. Они строили грандиозные планы:
после школы собирались ехать в большой город на учебу. Теперь и корейцам выдавали
паспорта и разрешали выезжать учиться в любой город страны. Даже такое стало
реальностью. Уже несколько человек после школы уехали и учились в различных ВУЗах в
Алма-Ате, Москве, Ленинграде и других городах. Ей, конечно, будет нелегко собрать
столько денег, чтобы отправить учиться сразу обеих. Но разве это трудности в сравнении
с тем, что пришлось перенести в войну. И потом – разве не это сейчас для нее главный
смысл ее жизни.
 
Как бы гордился ею и дочерьми муж… Ох, как ей нужен был сейчас его совет. Как правильно поступить с Сонечкой, мучительно решала она. Уже несколько лет дочь встречалась с мальчиком из старших классов. Нет, она не возражала. Мальчик был хороший, лучший ученик в школе. И семья не плохая, вроде… А теперь вот уже два года, как он учился в Ленинграде. Соня, конечно, тоже рвется в Ленинград после школы. Но как ее туда отпускать. Будут ли они учиться, если окажутся одни вдвоем вдали от родительских глаз. А возьмет еще в подоле принесет, вместо учебы-то. Ой, нельзя ей в Ленинград. Роза пусть едет. А Соня, нет Соне туда нельзя. Пусть поступает в Алма-Ате.
 
 
продолжение следует
 
-=-
 
.
 

 

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник 4 -=- Наталья Ли * ИСТОРИЯ КОРЕЙСКОЙ СЕМЬИ ЛИ В РОССИИ | ИСКУССТВОбезГРАНИЦ - арт-журнал_ИСКУССТВОбезГРАНИЦ | Лента друзей ИСКУССТВОбезГРАНИЦ / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»