ЮРИЙ КОСАГОВСКИЙ

 

 

ЗАПИСКИ

 

П У Т Е Ш Е С Т В Е Н Н И К А

  В СТРАНУ  

СЧАСТЬЯ

  [показать]

 

 

*

 

 

 

известна любовь, которую называют болезнью, и мотивировка в том заключена врачей, что любовь к объекту – не к человеку, а к вещам человека. И это, во-первых, ужасно прекрасно по ощущениям, а во-вторых, одна из страниц самых поэтичных в книге любви

 

 

*

 

 

на песке лежали ее босоножки, я выкла­дывал около них камешки, и втыкал палочки, и получался пейзаж, мне нравилось с ними играть, и потом я записал первую запись в блокноте о ней:

 

 

у моря  все такое

сумасшедше нежное

у моря все смотрят

как любимые прежние

 

у моря у Черного

и птицы по-своему

летают над каждым

как будто их двое

 

у моря все

влагой полно

и дыханием

у моря

насыщенно все ожиданием

 

у моря на душе

невозможно блаженно

нет… жить здесь нельзя

пожить можно временно

 

у моря мечтать хорошо

ни о чем

пиджак свой

накинув себе на плечо

 

у моря еще

хорошо так бродить

но только захочется

бешено пить

 

прощаться придется

с далью морскою

и любить и привязываться

пожалуй не стоит

 

так что же

лучше его не видать никогда?

зачем же сюда идут поезда?

 

ах так повидаться

немного погреться

немного в себя

поглубже всмотреться

 

и боже мой

но куда же потом?

на это увы

не ответит никто .

 

 

*

 

это стихотворение я прочитал ей, чтобы сказать, что я свободен совсем, и если я ей нравлюсь, то я свободен, да и хочу быть с ней. Она гуляла со мной вечером по дорожкам и со своей маленькой подружкой, лет 13-ти

 

 

а я хотел писать стихи

про светлячки

которые мерцают

по неясному волшебству

и видел все сквозь грустные очки

сквозь смерть

которая гуляет по соседству

а я-то оказался вдруг в раю

я не знаком с таким самим собою

 

за счастия чертой

себя не узнаю

не узнаю себя за счастия чертою

 я мысленно

раз десять прошептал:

как повезло мне

как я счастлив

да я как пес

как пес бездомный

могу теперь

сказать ей здравствуйте

 

я ночь гулял с ней до утра

нет… эта ночь

была на сон похожа

все было так безумно радостно

и сложно:

то нежная метель

то мертвая жара .

 

 

*

 

утром я не мог заснуть от радости, я бродил за территорией, потом в самом лагере, нашел на низеньком заборчике, обмазанном цементом, начатую бутылку шампанского, добрые школь­ники, у которых вчера был выпускной вечер, ее оставили вместе с двумя стаканчиками. Я сидел на дороге, вернее около на трубах обернутых толем, они были горячие от солнца, и по ним текла, может быть, горячая вода, пекло солнце, над травой летали бабочки, я пил шампанское и писал стихи.

Как ни странно стихи эти, напечатанные выше, немного мрачноваты, я был очень счастлив, я знал, что она пройдет по дороге, но прошли мои сослуживцы с работницей министерства, я им предложил выпить, но они мне не ответили

 

 

*

 

Настроение все время было между блаженством и самоубийством, вот стихотворение написанное на конкурс, который мне предложил ее друг

 

 

Случайный цветок полевой

Милее цветов что подарены

И может быть это Оля?

 

Когда я устал

Когда было грустно

Когда пожалел я родителей

Случайный цветок на пути

Когда я спускался по лестнице

Меня поразил воспоминанием

О детстве – вкусом акаций

 

Может быть это Оля?

 

 

 

*

 

когда я думал, что она не любит меня, я писал

 

 

Это были слезы не любви

Это были слезы очищенья

Чтобы я забыл все прошлое… все дни

Чтобы ощутить идущее мгновенье

 

 

*

 

 

Когда я не мог ее видеть, потому что начался скандал тихий, как бывает в учереждениях, и главное, она мне сама запретила ее видеть, я писал то счастливый, то убитый  собственными мыслями или подсказанные мне Чаплей В., который меня нежил как котенка

 

 

Я говорил себе грустя

Я говорил себе страдая

Ну что с того что не хотят

Тебя любить… живи мечтая

 

Я говорил себе грустя

Я говорил себе страдая

Ты плачешь маленький чудак

Об истинной любви мечтая

 

Я говорил себе грустя

Я говорил себе страдая

А может это все не так

А ты все стонешь засыпая

 

Ты сам не любишь может быть

А потому-то и отвергнут

А потому-то дверь открыть

Не можешь ты… закрыты двери

 

Я говорил себе грустя

Я говорил себе страдая

Душа и тело так хотят

В слезах быть чистыми для рая…

 

 

 

*

 

Лежал на песке у моря

И читал стихи о любви

И глядел на солнце заходящее

Как и мое счастье

Мне не было очень больно

Потому что я тогда ошибался .

 

 

*

 

пока Чапля мне рассказывал про тачку с решеткой, на которой за границей где-то убирают мусор на пляже, я придумал лопату для этой тележки

 

 

 

 

с дырками, чтобы было легче рабочему поднимать ее с песком, ну, т.е. уже вернее без песка

 

 

*

 

 

она уехала, нежно со мной простившись, или почти что нежно…

 

 

мне без нее все кажется

не настоящим

все время черного платья ее не хватает

все деревья… дороги

сложить бы в какой-нибудь ящик

нереальностью все раздражает

 

и не видеть бы все никогда

вижу в комнате ее

замираю

все дороги ложатся от туда

и идут в бесконечность

ах боже мой – когда я там буду не знаю

и мечтаю лишь только о том

чтобы вместе в постель с нею лечь .

 

 

*

 

 

я так боюсь ее

она меня боится

хотя и властвует всецело надо мной

я только лишь успел влюбиться

и предложил ей быть моей женой

она мне кажется такой прекрасной

зверенком маленьким

испуганным зверьком

царевной из индийской сказки

с которой по волшебству я знаком

 

как далеко она

сейчас собаку гладит

читает книгу

пробует писать рассказ

бросает… нерешительность во взгляде

звонит к друзьям

… но с ней там я

в задумчивости ее глаз…

 

 

*

 

 

Больше ничего не в силах делать

Как только думать и писать о ней

И вспоминать: то … как пошла

То обернулась… поглядела

И нет мне дела ни до мира

Ни до людей…

 

*

 

 

Она спросила:

Почему ее люблю я?

И я не помню… что ответил я

Но знаю я… что что-то там проснулось:

Как будто зацвели зеленые поля

Или как будто распустилась вишня

Или как будто зацвела сирень

Весь мир мне кажется

Таким ненужным … лишним

А вспоминать ее закрыв глаза

Готов весь день

 

 

*

 

И странно –

Радио не мешает

Я три страницы исписал подряд

Наверно громче говорит душа

Наверно далеко

Направлен внутренний мой взгляд

 

 

Как жалко, что я не описал наши ночные купания в море, у меня было воспаление  под верхним зубом и бронхит, я бы даже сказал, несколько с астматическим уклоном, но я бросился следом за ней в ночное море, я хотел поверить, что эта вспышка холода мне будет даже полезна, а главное, я купался с ней… И еще вспомнил, как я всех насмешил тем, что думал, что он является мужем одной женщины из их компании, они были, как я думаю, все лекторы

 

 

*

 

а сам-то я был в кино, около 15 минут смотрел, потом ушел на этнографические танцы, по дороге на каждом углу вспоминал, как она здесь была.

Смотрел как вертлявый композиторишка сыграл полторы песни, и не выдержал, ушел, а пионеры битком набитые сидели и ахали. Заглядывался на пионервожатых, я это объясняю, что от радости.

На другой день ездил на машине за билетами с пионервожатой, шофер ее угощал персиками. Мой билет потом нужно было еще в 2 часа съездить выкупить, но ей машину больше не дали. Я ожидал что-нибудь подобного. Потом все снова повторилось с билетами, уговаривали остаться, а я говорил, что Оля здесь ни при чем,  и что у меня просто неотложные дела.

 

 

*

 

Поужинал в лагере в 7, в 7-20 вышел из комнаты, оставив записку Чапле В., в 8-20 сел в случайный автобус и 8-45 сел в Туапсе в поезд, все время мысленно давал телеграмму, как покинул лагерь:

 

в е т е р    л и с т о к    с о р в а л    н а к о н е ц

и   о н    п о л е т е л    в    н е и з в е с т н о с т ь

 

 

 

*

 

 

 

 

Видимо в Харькове еще добавлю: я уже в Харькове. Ложусь спать в 11, чтобы скорее приехать

 

 

*

 

то, что нравится или не нравится людям, легко сформулировать, и находится на уровне интересов амебы или туфельки, это, конечно, я с горяча преувеличиваю, но все наши чувства, которым мы с такой свежестью отдаемся  уже существуют не меньше двух миллиардов лет.

 

 

*

 

я соскучился без нее и открываю блокнот, еще два часа назад мне пришла мысль, что это для меня и телеграф, и телефон, и почта, и даже почти прикосновение к ней.

 

 

*

 

 

 

был в ресторане. Сидел в соседнем вагоне и ждал, когда его откроют, два раза прошли мимо меня двое грузин, глядя на них, невольно улыбнешься: один носатый сосредоточенный, а другой кругленький не бритый. В ресторане я познакомился с ними, вернее сидел с ними. Но там же пока у окна сидел, еще прошел человек, улыбаясь, и подмигнут мне, как будто мы знакомы. И вот вошел я в ресторан, и сразу увидел улыбающегося, он опять улыбался и звал меня к себе. Много говорил обо всем. Импровизировал.

-Ты знаешь, почему поседел, сказать?

-Скажи.

-Из-за советской власти.

-Нет, - говорю, улыбаясь, а он наоборот посерьезнел, - из-за конфликта с обществом я не так много поседел, как из-за женщин.

 

 

*

 

смотрел-смотрел в окно. Попались среди непролазной зелени два станционных домика (они, как две станции, на которых конечно ни один поезд не останавливается).

 

 

*

 

а в ресторане тот человек говорил мне, что он художник тоже, что мы коллеги, вытащил из кармана показать кресты, они действительно были красивые, Христос везде, чуть согнув ноги, лежал на кресте, раскинув руки, один из них был медным и лежал на белом кресте. Я не спрашивал, что за матерьял, но думаю, что или сталь, или мельхиор, а скорее железо, и может быть, фигурки алюминиевые, медная была припаяна оловом, остальные на эпоксидной смоле.

-Ты что там увидел? – подозрительно спросил он.

-Ничего, просто я смотрю, как они сделаны.

-Смотри-смотри, ну что увидел? Ну, скажи, как они сделаны?

-Хорошие кресты, - сказал я.

-Ты скажи, какой лучше из них?

 

Поглядел все четыре. Там с обратной стороны были рисунки, т.е. всякие загогулины.

-Они каждый по-своему хороши.

-Молодец, - коротко сказал он.

Мой сосед грузин налил нам чачу, я поблагодарил его. Мне нравилось ехать в вагоне-ресторане: с одной стороны, неуклонно приближаешься к Москве, а с другой стороны, в обществе как-то легче переносить ожидание. А тот человек отхлебывал чачу потихонечку, как и я.  Грузины были те самые, которые мимо меня проходили. Подвинули блюдечко с колбасой, и я взял ломтик. Я сказал:

Мадлопт.

Он улыбнулся в профиль и кивнул, а я ему помолчав еще сказал, наклонившись, желая сделать приятное:

-Нодара Думбадзе знаете?

Он кивнул.

-Да.

-У него висит моя картина, - потом вытащил из кармана удостоверение и провел пальцем по обложке читая вслух:

-Союз художников СССР.

 

Он кивал, а потом заказал еще три шашлыка. Один мне. Улыбающегося не угощали. Обидели. Он пересел. Сейчас вспоминаю и грущу. В пьяном вдохновении он говорил, что может пол станции упоить, что его все любят, что он всю жизнь по тюрьмам провел, гулял так гулял иногда, всех может заставить на ушах стоять, если захочет.

-Так не надо говорить, - сказал я, - это не хорошо.

-Это я вообще могу, если захочу, - объяснял он.

Он пытался пить чачу, но с ним что-то случилось. Он пол минуты сидел, прижав ладони к лицу, потом сказал:

-Не могу пить, Бог мне не позволяет. Вы меня извините.

Промокнул лицо скатертью. Потом пересел к молоденьким солдатикам, я даже не заметил.

 

-Почему он ушел? – спросил меня грузин, который был худой и сосредоточенный и сидел рядом со мной.

-Там лучше слушают, - сказал я.

-Кушайте-кушайте, - подталкивал он меня по-дружески локтем, я кивал и попросил у официанта вилку и еще шашлык.

-А как зовут вашего друга, - спросил я, посмотрев на своего соседа, а потом и для вежливости и на толстого и заросшего.

-Его зовут Лева, - отвечает мой сосед, раньше он мне уже объяснял, что Лева председатель колхоза и сам он там бухгалтером.

Когда официант принес шашлык, я поставил его перед Левой и говорю:

-Это Вам, но не потому, что Вы председатель, а потому, что мне кажется, Вам еще можно съесть.

Я не обратил внимания, что они, вернее забыл, что они уже съели по порции. Официант с них взял за пять шашлыков. Официант мне сказал:

-Я Вас не считаю.

Когда грузины отдали свои деньги и стали получать сдачу, я протянул свой рубль за шашлык. Грузины возмутились, сдачи видимо взяли меньше, а я убрал свой рубль в карман.

Оба грузина уже встали.

-Пейте-пейте, - говорил, стоя надо мной, ближайший, носатый и худой. Я допил чачу и тоже встал. Мне хотелось еще посидеть в ресторане, но грузины боялись, как я понял позднее, что с меня еще возьмут денег, и тогда получится, что они меня не угощали, а в ту минуту я решил, что они меня хотят пригласить к себе. Улыбающегося уже не было. И до сих пор слышу его голос:

-Ну, прощайте, извините, если что не так, Бог простит, Бог среди вас, я сейчас схожу, так что прощайте, помните меня…

 

 

*

 

часто в коридоре стою, и смотрю в окно, мысленно бегу ногами по дорогам, что тянутся около рельс, и думаю, как хорошо ехать в поезде, а не на самолете: в поезде как будто радуешься, что мелькает-мелькает быстро дорога, и деревья, и вот-вот прибежишь радостный обняться, а если не позволит, прижаться головой к краюшку платья.

Иногда мне страшно, что еще не дал телеграмму, а иногда спокойно и радостно, что она думает тогда обо мне: едет он или не едет? А в другом случае она бы думала: едет, с этим все ясно, можно пойти в кино или к друзьям в гости. Пойду обедать, больше не могу лежать на полке, уже пол пятого.

 

 

*

 

 

прохожу купе

где шумно

и моментально вспоминаю о ней

сижу один

выключаю с раздражением радио

но тут же включаю –

всякое движение

даже напряженный голос диктора

приятно напоминает

что она есть на свете .

 

 

*

 

четыре утра, ночь, Тула была два часа назад, опять тянет к окну, и думаю, чем еще манят к себе деревья: чтобы взглядом бегать по их вершинам, а иногда и снизу до верху осмотреть, как девушку – каждое говорит мне то молча, то глазами, то жестом, то шепча: «какой ты счастливый!»

 

 

*

 

с ужасом думаю о том, что в 8 вечера пил чачу с молодыми грузинами в их купе, хотелось послушать их песни, и они пели немножечко, но потом разошлись, петь по просьбе не очень-то хотелось наверно.

 

*

 

прошел проводник, увидел, что я лежу на матрасе, накрывшись одеялом.

-Постель соберите, товарищи, - похлопав по матрасу, говорит, я ему три лезвия подарил в первый вечер, как сел в поезд, каждым из них можно по месяцу бриться, если через день.

-Я уже отдал, - говорю. Он уходит. Не знаю, поспать, или к окну пойти. Да, еще подметка у меня на море в пионерском лагере отвалилась и болтается. Приедем в 5, я думаю пойти пешком до тех пор, пока не откроют метро. Если дождя не будет пойду в сандалях, кстати, чача выветрится, а если дождик, то подошва тоже будет бормотать под нос себе: ох, и счастливый у тебя вид, все тебе завидуют, я тоже рада за тебя.

 

 

*

 

еще мгла туманная, утро конечно очень раннее, пол пятого, вальс Чайковского видимо наигрывают, хорошо, что не бодрые песенки – мне кажется, когда закрываю глаза, что обнявшись мы падаем с ней в облаках куда-то во вселенной.

 

*

 

уже час в Москве. В голове только и звучит 989 28 350. Никто не подходит. Иду к себе в мастерскую. 989 28 350. Может быть, она ночует у друзей, может быть, отключила телефон, чтобы поспать от надоедливых звонков, а может быть, я для нее уже не существую. 989 28 350. А может быть, телефон не правильный. Но она же заглядывала, что я пишу, и исправила. Я сначала написал 979, а она сказала: «не 979 а 989».

Но что же это? Никого нет. Через одну остановку, уже моя остановка автобуса, позвоню еще из автомата. Да, очень грустный номер оказывается 989 28 350.

 

 

*

 

наконец-таки, после того, как я разложил сумку, вставил свою единственную картину, написанную в поездке, в раму, попил чаю с печеньем и спел себе песни, что я сочинил там, у моря – подошел женский голос к телефону.

-Здравствуйте.

-Здравствуйте.

-А можно Олю?

-Она спит еще.

-Спит?

-Ну конечно.

-Ну, извините.

-Пожалуйста.

Спит – это ужасно хорошо, значит, она дома. Еще звонил, чтобы узнать, когда она проснется, и сказать, чтобы передали, чтобы она позвонила ко мне. Один раз просто повесили трубку, а в другой уже не подходили. Если ее родители вешают трубку, не очень-то деликатно, если соседи, жалко, что они мне этого не сказали, я бы не так расстраивался. Соседи, пожалуй, разбудили бы, что им жалеть чужой сон – это, видимо, ее мама, раздраженная не известно чем.

 

 

*

 

не знаю, что делать, лечь спать? Неохота, нет сил. Разберу-ка постель, и буду ждать. Можно стихи пописать.

 

 

*

 

я бы очень хотел стать классиком, чтобы знали люди, что не обязательно божественное вдохновение нужно для стихов, а достаточно незначительного порыва, просто занять себя чем-то и «пописать» стихи.

 

 

*

 

 в 9 часов постирал простыни и пододеяльник, думаю, не случайно она мне сказала, что «как? Мы будем у меня?» Видимо, там ей плохо. И вот поднял трубку мужской голос, видимо, отец. «Ее нет» - говорит. Это конец. Это конец всей истории. Ну что же, прощай… маленькая девочка… Оля…

 

 

*

 

 раздались в 10 и в 12 утра два неведомых звонка, может быть, это мое прошлое? Больше нечего записывать не хочется. Пойду в магазин, куплю себе что-нибудь на ужин и,  может быть, буду рисовать.

 

 

*

 

кстати второй звонок был связан с ее песней, т.е. посвященной ей и с пейзажем, который изображает этот пионерский лагерь. Зря об этом написал, стало только грустнее.

 

 

*

 

купил 10 бифштексов, вдруг она приедет, три пирожных, тоже из-за нее и для нее, и килограмм фиников, этого бы нам хватило надолго. Она больше, или кто-то там, не звонит, но у нее уже час, как занят телефон. Хотел я было поехать в гости к Леве Б., смотреть футбол, первенство мира, а от туда позвонить, а теперь неохота, вдруг у нее сломан телефон, а она не будет знать, куда звонить, чтобы найти меня. Странно, я вроде бы с ней мысленно расстался, а теперь опять фантазирую и о ней, о ней, о ней. То ли от того, что съел два бифштекса с крапивой и горсть изюма, то ли от того, что у нее занят телефон.

 

 

*

 

на развалинах дома шла, как я увидел, серая кошка. У нее была такая походка, как будто она шла по комнате вдоль шкафа, и можно было подумать: вот существа, которые умеют перемещаться или находиться вне времени и пространства.

 

 

*

 

предыдущую запись в блокноте я сделал, когда мы с ней проходили мимо беременной кошки, лежащей в траве, при этом я вспомнил ту, которую видел, ожидая Олю в первый раз в Москве на остановке автобуса. Как она улыбалась, когда появилась?! Это что-то невозможно-приятное.

 

 

*

 

пока ждал ее около дома, написал стихи об ансамбле из одних девушек, я конечно злился на Олю, что она меня не пригласила к себе.

 

У девушек в руках гитары

Электроорганчик … Микрофон

И эта музыка подарок

Тому… кто женщиной рожден

 

Прикосновенье к струнам

Ритмы… где все обыденно… легко

Напоминает звон посуды

И вкус малины с молоком

 

То просто рук прикосновенье

То много говорящий взгляд

И эту музыку и пенье

Там в зале слушают … сидят

 

А та вот девушка… в оранжевом

Что палочками там стучит

На красном фоне… точно в пламени

Так нежно… сладко там горит

 

В руках у девушек гитары

Электроорганчик…. Микрофон

И эта музыка подарок

Тому… кто женщиной рожден .

 

 

 

*

 

 

в третью ночь я остался один, мне не хватало ее рядом. На другой день я по телефону ей говорю, знаешь, как я компенсировал твое отсутствие? И прочитал то стихотворение, которое написал ночью без нее:

 

 

Оля – это начало дня

Это самый нежный

Самый милый цветок во вселенной

И только его аромат я могу дышать

С тех пор как однажды

Прикоснулся губами

 

Это было неосторожно

И с тех пор я в опасности

Вернее мое дыханье

Да… задохнувшись без него

Я уже не буду существовать

Но эта зависимость

Наполняет меня счастьем

Оказывается чтобы быть счастливым

Надо страдать

Оказывается звезды

Могут быть только на черном

Во мраке ночи

 

И я – это звезды

Это мое желание

Прикасаться губами к ее лицу

А она – это царевна яркая Луна

А вместе мы нечто естественное

Как вселенная

 

А солнце

То что я не возьмусь описывать

Единственное что скажу

Что все начинается

 С тепла ее щек

И теперь я несусь на колеснице

Где одно колесо – луна

А другое солнце

Где одно колесо черное

А другое белое

 

Я раньше не понимал этого

Про что говорят всю жизнь:

День и ночь

День и ночь

День и ночь  .

 

 

 

*

 

я захотел спать только, написав еще два стихотворения:

 

 

моя мама

как удалось тебе

быть такой многоликой?

 

 

Когда я любил

Первую женщину

Мне нравилось нежиться с ней

Как будто я прижимался к тебе

 

Когда я полюбил вторую женщину

Я увидел тебя

Молодой

 

Когда я полюбил

Третью

Я следую всем твоим словам

 

Но ты присутствовала

Во многих

Даже на кого

Я просто засматривался

 

Так как же это тебе удавалось?

 

 

*

 

мир этот белый

но он и черный

это отдаленно говоря

как клавиши

 

все сосредоточенно в женщине

чтобы понять мир надо понять ее

для этого надо ей посвятить жизнь

но в конце нельзя

разглядеть слова  сказанные вначале

 

все надо мерить и измерять

исходя из мужчины

он – мирозданье

которое рассказывает

о себе и о мирозданье

поэтому его слушать приятно

 

мир это – женщина

но и мужчина

это отдаленно говоря

как черное и белое

например - черные и белые клавиши .

 

 

 

*

 

утром я проснулся рано, перечитал все, походил по коридорам и комнатам, написал еще одно стихотворение и заснул не надолго.

 

Ты моя радость

Ты мое утро

Говорю я сам себе

Над ее пустой подушкой

И засыпаю после

Утренних стихов  .

 

 

 

*

 

начав делать яичницу, я побежал звонить, вернее, сначала записать в блокнот, а потом я уже позвонил ей

 

… помутнение роговицы глаза, может быть, вызвано проникновением кислорода из вне и окислением тканей …

 

 

*

 

-Ну и что потом? – спрашивает Оля.

-Надо подумать о какой-то диете, или примочках, или о каких-нибудь препаратах, хотя что-то органическое лучше, как диета.

-Да, верно, - сказала она, - ну что же хорошо.

 

 

*

 

она уехала в Румынию, заняла половину стоимости билета у своего друга. Я ее спросил, а не расценит ли он это как-нибудь иначе, она сказала, что нет. Я подъехал к ее дому на машине моего друга, уговорил я его тем, что он может увидеть мою новую жену, которую я привез с моря… -  как она улыбалась?! Невероятно приятно. На вокзале она уговорила меня уйти пораньше, потому что может появиться ее друг, а я представил себя на его месте, и пожалел его, вернее самого себя, переселившись мысленно в него, и ушел. Потом, правда, вернулся со стороны электричек и долго стоял в начале платформы, дул ветер. В сумерках издалека меня не было видно.  Когда поезд проезжал мимо, я посетовал, что очень быстро машинисты ведут поезд, и они через пол минуты сбавили скорость. Я видел много лиц и фигур, и спин, и рук, но ее не увидел. Это меня расстроило, хотя, может быть, она меня высматривала на другой платформе. А, может быть, сразу забыла уже про меня. Я не буду комментировать те стихи, что я написал в эти дни, буду ставить только числа,  если они будут в блокноте .

 

 

*

 

чай пью в приятном одиночестве:

я знаю  - что любим

я помню  - что люблю

а за столом со мною утреннее солнце

я знаю  - что люблю

я помню  - что любим

 

 

*

 

унесся ураган любви

оставив всю застывшую пустыню

где все сметенное его благодарит

забыв от счастья даже его имя

 

ты далеко

разлука мне приятна

чтоб ощутить все счастье глубоко

через тринадцать лет – тринадцать дней

ты все вернешь обратно

улыбкой… взором

и движеньем рук

а я в азарте буду наблюдать

волшебную игру

 

*

 

пишу ужасно скверные стихи

но не могу остановиться

все промахи мои смешны мне и легки

приятны даже… я мечтал влюбиться

 

 

*

 

мне трудно петь совсем

грустные песни

т.к. рот мой

расплываться привык в улыбке

за последние три дня

 

 

*

 

ах, еще один небольшой экскурс в прошлое, она на третью ночь исчезла. И это на четвертую, уже помирившись я писал «Оля – это начала дня», но в ту ночь, когда она пропала, я проиллюстрировал свои стихи кровью, она мне как-то с упреком бросила нечто кровожадное, я об этом забыл, но видимо настроение осталось, правда кровь из артерии у запястья я не смог получить, рвал-рвал иголкой кожу, было страшно и наконец я просто укалывал каждый раз, когда кровь заканчивалась, себе средний и безымянный палец, и спичкой рисовал.  Она мне по этому поводу сказала «не интересно», а я сказал: не интересно, тогда не подарю этот сборник, но она его взяла. Все там было отпечатано на машинке, кроме последнего стихотворения, написанного шариковой ручкой от руки.

 

*

 

ты меня мой сын спасешь

когда захочется мне смерти

и рука уронит нож

мысленно глазами встретив

искорки твоих любимых глаз

ты спасешь меня не раз

 

раньше я родителей жалел

огорчаясь в этом грустном мире

а вчера вот в темной комнате

в своей квартире

искры любопытных глаз твоих

во мраке разглядел

 

только показалось лишь на миг

личико твое и снова скрылось

но ужасной боли ветер стих

смерть сложила как большая птица

свои крылья

 

жду ее звонка уже не так

я готов и к счастью и к потере

неуютный мир открыл мне двери

буду жить в нем даже кое-как

 

 

*

 

а потом уже было все остальное, и ее отъезд в Румынию, кстати, она мне обещала сама, я ее не просил, написать письмо, хотя может и не написать, как и я не писал  в Москву Лене … хотя я ее и просил не строить никаких планов. Итак, листаю дальше свой блокнот.

 

*

 

я всегда с негодованием и с раздражением относился к насмешкам над женщинами, хотя иногда и получал удовольствие – «волос длинный, а ум – короткий», или «логика женщины»! Но у женщин интуитивное осознание мира, а если бы они не дарили бы его мужчинам, а все они рождены, то они лишились бы возможности строить теории и гипотезы, т.к. логического пути от факта к теории нет, как говорит Эйнштейн  .

 

9 июля

 

я думал, что песня посвященная Оле

не будет пользоваться популярностью

а сам ее напеваю целый день

 

хотя и заглядываюсь ужасно на женщин

но тут же теряю к ним интерес

не находя в них чего-то

вспоминаю ее улыбающуюся

 

так в каждой фигуре что-то есть от нее

это приятно что она размножилась

и сделал весь мир привлекательным

но она – самая цельная она

 

 

*

 

глаза у женщин смотрят

еще удивленно

а губы окаменели

 

на какой-то заученной мысли

которой она себя

давно останавливает

наверно она даже забыла

уже слова…

но следует самой себе

уже неукоснительно

 

 

*

 

   цветок прекрасный мой

ты без меня я знаю не скучаешь

   в компании сияешь ты улыбкой

и кокетством слов то в ресторане поезда

то за вечерним чаем

то за вином

то веселишься всем на зло

но … иногда подходишь ты к окну

и в даль печально улыбаясь

крылом мечты тревожно задеваешь

картину нежную одну:

как мы с тобой вдвоем

в страну из детских грез

счастливые идем

 

9 июля

 

*

 

макака хитроумная

кривлявая кокетка

не веселись

до полной пустоты

оставь немножко

мыслей в голове

пусть дождь из грез

пройдет хотя бы редкий

чтоб подрасти

для счастья медленной траве

 

 

9 июля

 

 

*

 

другая женщина

ревниво нарвала травы

расставив в вазочки

умелые букеты

не для уюта … нет… вы не правы:

я оглядел их

веточки как лапки хищные стонали –

милый где ты?

 

*

 

волнует женщина любая

меня… пьянит

съедобной нежностью своей

тебя зачем-то забывая

 

но не дано границу перейти твою

ни мне… ни ей

когда я это замечаю со злорадством

я опьянен

уже напитком вечности самой

и безмятежен так и горд

своим богатством:

богиню мирозданья

звать своей женой

… оказывается женщины все – миражи

и ждет меня

головокружительно безумное блаженство

в объятьях счастья моего

 

 

9 июля

 

*

я так скучаю

без тебя

а иногда

еще ревную

грущу

на календарь глядя

когда

ужасно затоскую

 

стараюсь

так развлечь себя

чтоб незаметно

дни мелькали

я был

в гостях у Лены с Галей

своей влюбленностью

их зля

 

потом хотелось

разобраться

как дальше

в дружбе

поступить

я раньше их хотел любить

хотя могло и показаться

 

все будет так

как скажешь ты

как мы решим

нежно целуясь

все в мире знают только твои губы

в них наше счастье и мечты

 

12 июля

 

*

 

продолжение следует