и тиснув скороспелого:
вот давеча, увидя у Кофырина посвященное Сокурову, и озадачась: вот, есть такой феномен, и как-то проходит мимо.. т.е. вернее когда-то давно мелькануло нечто малоосмысленное: "Дни затмения"... когда я узнал, што это по "За миллиард лет до ..." я шыроко пожал плечами и поставил жырный крест.. это тот же пикассо - от кинематографа..
вот ныне, коль у Кофырина темки слегка коснулся, дак решыл освежыть впечатлений:
"одинокий голос человека" засмотрел... не, ну это полное подтверждение все того же: што-то значащееся в титрах как "экранизируемое" - не значит на самом деле ничего. аффтар всегда лепит своего: набор из своего звукоряда, видеоряда, каких-то любимых им сцен - не имеющих никакой связи с тем, што упомянуто в титрах.. не знаю зачем упомянуто... што в "одиноком голосе..." от стилистики, от языка Платонова?
Дак вот, Сокуров - категорически противупоказан экранизации Платонова.
Оне несходны всем. но впрочем, конкретно: "Река Потудань" - тонкое, бережное, пристальное всматривание в судьбу героев - Любы и Никиты, близких, любимых писателем героев, их нелегкой, но необходимой жизни, жизни привычно тяжелой, жизни как жизни, с обыденными необходимыми заботами, с маленькими радостями, и перекрывающим все чувством великой невыразимой любви... там почти нет речи, нет голосов, не голосом выражаются их чувства...

"Никита встал перед отцом, он был теперь выше его головы на полторы. Старик молчал около сына в скромном недоумении своей любви к нему. Никита положил руку на голову отца и привлек его к себе на грудь. Старый человек прислонился к сыну и начал часто, глубоко дышать, словно он пришел к своему отдыху."
...
"На главной улице уезда было небольшое гулянье, потому что народ начал
оживать после войны. Сейчас по улице шли служащие, курсистки, демобилизованные, выздоравливающие от ран, подростки, люди домашнего и кустарного труда и прочие, а рабочий человек выйдет сюда на прогулку позже, когда совсем смеркнется. Одеты люди были в старую одежду, по-бедному, либо в поношенное военное обмундирование времен империализма. Почти все прохожие, даже те, которые шли под руку, будучи женихами и невестами, имели при себе что-нибудь для хозяйства. Женщины несли в домашних сумках картофель, а иногда рыбу, мужчины держали под мышкой пайковый хлеб или половину коровьей головы либо скупо хранили в руках требуху на приварок, Но редко кто шел в унынии, разве только вовсе пожилой, истомленный человек. Более молодые обычно смеялись и близко глядели лица друг другу, воодушевленные и доверчивые, точно они были накануне вечного счастья."

Потом уйдя от неизбывной муки наблюдать горе ближнего человека:

"Не всякое горе можно утешить; есть горе, которое кончается лишь после истощения сердца, в долгом забвении или в рассеянности среди текущих житейских забот. На рассвете Люба утихла. Никита обождал время, затем приподнял конец одеяла и посмотрел в лицо жены. Она покойно спала, теплая, смирная, с осохшими слезами... Никита встал, бесшумно оделся и ушел наружу. Слабое утро начиналось в мире, прохожий нищий шел с полной сумою посреди улицы. Никита отправился
вослед этому человеку, чтобы иметь смысл идти куда-нибудь."

- Никита вообще молчит, несколько месяцев, не имея смысла сотрясать напрасно воздух атмосферы:

"Он слабо теперь чувствовал самого себя и думал немного, что лишь нечаянно появлялось в его мысли. К осени, вероятно, он вовсе забудет, что он такое, и, видя вокруг действие мира, - не станет больше иметь о нем представления; пусть всем людям кажется, что этот человек живет себе на свете, а на самом деле он будет только находиться здесь и существовать в беспамятстве, в бедности ума, в бесчувствии, как в домашнем тепле, как в укрытии от смертного горя..."

"Река Потудань" - это удивительно кинематографическая вещь, и я - "сам себе режиссер" - уже все себе представил, построил и снял - для себя - всю раскадровку, все мизансцены, все постепенное развитие жизни Никиты с Любой, и без нее, и возвращение к ней...
Это такая тихая, тихая вещь, штобы расслышать скупых негромких голосов людей...
А лязганье и скрежет Сокурова, апокалиптические дикие виды, бессюжетный рваный набор кадров, перемежаемых архивными фотографиями неведомых людей - на совести его. В его голове глухо бухает набат апокалипсиса, в глазах навечно - картины апокалипсиса, и снимать может только апокалипсис, а у Платонова - жизнь.
Оне - несовместны.