по последним научным данным "Тихий Дон" написал Серафимович...
Николай_Кофырин ТАЙНА ТИХОГО ДОНА
В истории литературы немало загадочных страниц. Одной из таких загадок (сродни тайне Шекспира), является авторство романа «Тихий Дон».
Недавно на филологическом факультете Санкт-Петербургского университета я приобрёл книгу «В поисках потерянного автора», написанную творческим коллективом. Одна из глав этой книги посвящена разгадке того, кто же на самом деле написал роман «Тихий Дон».
Сегодня известны следующие наиболее вероятные претенденты на авторство романа «Тихий Дон»: Михаил Шолохов, Фёдор Крюков, Сергей Голоушев.
Кто же из них истинный автор?
Или роман-эпопея является плодом работы нескольких писателей?
А может быть, подлинный автор кто-то другой, спрятавшийся за спиной Михаила Шолохова?
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
[300x] (продолжение ЗДЕСЬ - Ю.К.)
УНИЧИЖИТЕЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ СЕРАФИМОВИЧА ПЕРОМ М.БУЛГАКОВА
ШАРЖ БУЛГАКОВА НА ПИСАТЕЛЕЙ
что же такое Серафимович? естественно возникает вопрос если он оказывается по мнению ученых автор "Тихого Дона" и не "слабый писатель Шолохов"... я взял его рассказ (романы читать долго - а настоящего писателя иногда и по абзацу оценить можно) - рассказ оказался написанным близко к стилю Льва Толстого и такой же поверхностный и тенденциозный (когда художественная сторона пытается угодить идеологии) - комиссар совершенно безжалостный молодой человек дает распоряжение по телефону отряду красноармейцев что если не выступят в поход на передовые то будут расстреляны командиры всех уровней - начальники взводов и рот и т.д. по рассказу молодого и жестокого человека он еще и художник и учился у Репина - вот и думай что хочешь то ли злодейство и искусство вещи соединимые вопреки формуле Пушкина ("гений и злодейство две вещи не совместные") или вот как надо мол читатель дорогой и расстреливать и создавать красоту... - получается что Серафимвич и слабый и гнусный писатель... есть его портрет на страницах прозы гениального Булгакова "Записки на манжетах": "... приехал Серафимович проездом с севера... лекцию читал о Толстом - "...помните у Толстого платок на палке - то туда качнется то туда..." писал этикетку к водочной бутылке - не понравилось слово зачеркнул сверху другое написал - перечитал снова не понравилось - зачеркнул написал третье - но в конце фраза получилась как кованная - раз прочел - не понял... второй раз прочел - не понял... сейчас так пишут" - это портрет дивный в нем показано как убивается живая плоть повествования и создается монстр подделки под литературу...
Александр Серафимович Серафимович
Политком
Как из весенней земли густо и туго пробиваются молодые ростки, так из глубоко взрытого революционного чернозема дружно вырастают новые учреждения, люди, новые общественные строители и работники.
И не потому появляются, и живут, и крепнут, и развиваются, что новые учреждения вновь организуют сверху, новые должности вновь создают сверху, а потому, что в рабочей толще и в толще крестьянской бедноты произошел какой-то сдвиг, какие-то глубокие перемены, которые восприняли эти новые ростки и дали им почву.
Передо мной открытое юное лицо политического комиссара М-ской бригады. Чистый открытый лоб, волнистые светлые, назад, волосы, и молодость, смеющаяся, безудержная молодость брызжет из голубых, радостных глаз, из молодого рдеющего румянца, от всей крепкой фигуры, затянутой в шинель и перетянутой ремнями, от револьвера и сабли.
Коммунист — крепкий партийный работник из Петрограда. И, радостно смеясь лицом, всей своей фигурой, глазами, говорит:
— Ведь, знаете, даже смешно. Один ведь, в сущности, среди массы красноармейцев. Все вооружены, часто усталые, раздражены, а слушаются одного. Часто заберутся на подводы и едут. Подходишь и сгоняешь. Это необходимо. Все соскакивают и идут. Есть что-то, что заставляет их слушаться, помимо боязни: признание моей правоты, что правда на моей стороне. В этом сила политического комиссара. А все-таки красноармейскую массу надо держать, и крепко надо держать в руках. Тут уж не ротозейничай, слюни не распускай. Политком должен на такой недосягаемой высоте стоять, и — твердость! ни малейшей уступки! Уступил — все пропало! И это не во внешних отношениях. Тут с ними и шутишь и балуешься, а как только к делу, политком для них — бог, на высоте. И чтоб ни одного пятнышка! Другой может устать, политком — нет. Другой захочет выпить, ну, душу хоть немного отвести, это же естественно, политком — нет. Другой поухаживает за женщиной, политком — нет. Другой должен поспать шесть-семь часов в сутки, политком бодрствует двадцать четыре часа в сутки. И так и есть. И в этом сила. А в красноармейских массах — признание правоты всего этого. И от этого та глубокая почва, на которой вырастают побеги железной дисциплины.
Он на минутку примолк, все такой же юный, румяный, крепкий и все с такими же радостно смеющимися глазами от своей молодости, от переизбытка сил.
У меня больно заныло сердце.
«Убьют. Политком, как бог, без пятнышка, стало быть, всегда в первых рядах, а пулеметы косят».
— А иногда жуткие бывают минуты, — сказал он, глядя на меня и ласково смеясь милыми глазами, — жуткие, не забудешь. Звонят мне по телефону. «Вторая рота отказывается выступать на позицию». Видите ли, командный состав прежде подделывался под старших, под свое начальство, ну, а теперь под армейскую массу, боятся. Вот ротный, вероятно, под шумок и шепнул: «Товарищи, просите, чтоб соседнюю роту послали. А то все вы да вы. Небось заморились». Ну, рота обрадовалась и уперлась. «Не пойдем, замучились, посылайте соседнюю роту». Ну, тут, знаете, одной секунды упустить нельзя. Беру трубку и говорю спокойным и отчетливым голосом: «Я иду в роту. Если к моему приходу рота не уйдет на позицию, то ротный будет расстрелян, взводные будут расстреляны, отделенные будут расстреляны», и положил трубку, не слушая никаких объяснений. Потом пошел в роту. Шаги делаю коротенькие, и кажется, будто бегу. С четверть версты идти, а мне кажется, будто я их пробежал. Вхожу — никого… Гляжу, из балки хвост роты подымается — на позицию пошли. Гора с плеч свалилась: если бы застал, расстрелял бы, как сказал, иначе нельзя. И вот это напряжение постоянно.
— Устали?
— Да нет, — заговорил он радостно, — чего уставать-то? Некогда уставать-то — день и ночь ведь.
Как молодой конь, выпущенный в раннее утро во весь повод, несся он, и ветер резал его, и травы и цветы ложились под ним, и пена клочьями неслась назад, а ему все мало, он все наддает, все прибавляет, и нет конца бегу. Таким в работе, в строительстве армии, в строительстве дисциплины армии был этот юноша, с залитыми румянцем щеками.
Среди боевой тревоги, среди реющей смерти, бессонницы, напряжения, как непрерывно падающие капли, комиссар непрерывно внушает красноармейцам, за что они бьются, что было прежде и что теперь, и что грядет огромное мировое счастье человечества.
Маленький городишко, заброшенный и скучный — в снегах по самые окна. Сверху низкое иссера-снежное небо.
За крайними избами дымятся по пустынным степям метели.
А мы сидим в теплой низенькой мещанской комнатке. Печка столбиком посреди комнаты. На стенах деревянные фотографии с одинаковыми черными точечками в глазах. И, странно выделяясь, как музыкальный аккорд среди уличной шарманки, молча стоит пианино. Дочка-гимназистка играла. Вышла замуж, ну, и пианино не нужно.
Мы сидим за столом. Керосин на сегодня есть, и в комнате светло. На столике у стены то и дело цыплячьим голосом поет телефон.
Комиссар поминутно встает, отдает приказания, запрашивает, проверяет, цела ли цепь, и опять говорим, говорим, говорим.
Ведь я же свежий человек для него — оттуда, где он так давно-давно не был, и принес кусочек того мира, той жизни. Приносят пакеты. Он посылает. Иногда на полуслове подымается и уходит. А когда приходит, папаха, шинель, лицо — все занесено обмерзлым снегом.
— Я — литвин, — говорит он, глядя на меня серо-голубыми глазами, — мой отец крестьянин. Знаете, у нас народ такой неподатливый, упорный, идет своей дорогой, его не своротишь. Бедный народ, но твердый. Вот и у отца бедность тяжелая, но он молча и упорно пробивал жизнь железным трудом.
Я смотрю на него: белолицый, под ушами бачки. Молодой, а фигура железная, видно — крестьянский сын, но речь, но движения руки — интеллигента.
— Я ведь художник. А как это вышло? Вот как. Рисовал я хорошо в школе; учитель говорит: «Тебе учиться надо». Я к отцу. А он сурово: «Мы — мужики, жили в лесу да в поле, тут нам и назначено, тут и делай вовсю свое дело». Но ведь я — литвин, и в отца пошел, и вырос в лесу и в поле. Отец сшил мне сапоги. Это было целое событие. Сапоги! Сапоги — вечно босоногому лесному мальчику. Я готов был их на руках носить. Но я их потихоньку отнес и незаметно поставил у отца под кровать. У отца вынул три рубля, оставил отцовский дом и пошел полуодетый, разутый, через леса и поля в неведомые города. Только я дал себе клятву, что это не будет воровство, а я из первого же заработка пришлю отцу. И еще дал клятву: как бы туго мне ни пришлось, хоть с голоду буду умирать, но отцу не буду писать, пока не стану на ноги. И клятву сдержал. Где и чем только я не был: и у сапожника учеником, и у парикмахера, и у слесаря, и у живописца. И всюду пил кровавую горькую чашу ученичества. Наконец я сколотил пять рублей, первые пять рублей, и послал отцу. Получил отец, железный старик, долго смотрел на эти пять рублей, и гордостью засветилось лицо. Не оттого засветилось оно, что сын, которого все считали уже мертвым, нашелся, а что пробился своими руками, пробился сын и вырвал у матери-земли, такой суровой к детям полей и лесов, вырвал у нее первый заработок. «Живи, сын», — сказал отец. Это было его благословение.
В конце концов я попал в художественную школу в Риге. И вот тут-то стал из меня выковываться социалист сознательный. Несознательно, как и в отце, как и во всех нас, крестьянах, среди наших полей и лесов, жило постоянное чувство борьбы, чувство всегда готового вырваться отпора. На моих глазах великолепно жили бароны, учившиеся в школе; я нищенствовал. Они были бездарны, меня профессора и художники выделяли как даровитого. Я едва мог сколотить на плохие краски, на плохие кисти, полотно; у баронов было всего вдоволь, и все великолепное. Бароны презирали меня за нищету, я их — за бездарность. Вы понимаете, я не мог быть не кем иным, как большевиком. И я — литвин.
Он достал несколько своих альбомов. Великолепный, смелый, подчас оригинальный рисунок. И в каждом — свое внутреннее содержание.
Я долго и внимательно рассматриваю альбом и говорю:
— Отчего вы сейчас не работаете? Ведь кругом море, бескрайное море типов, положений, событий, оттенков человеческих лиц. Ведь вы все это можете черпать безгранично рукой художника.
У него засветились возбужденные ласковостью голубые глаза.
— Это было бы для меня такое счастье, такое счастье! Но ведь я… — он опустил потемневшие глаза, — я… комиссар.
— Что же такого? Ведь не пьянствовать же вы будете, не в карты играть, а заносить на полотно то, что кругом совершается. Да ведь эти рисунки, эскизы, этюды драгоценностью будут. За них вам бесконечно будут благодарны и современники и потомство. Ведь сейчас и революционная и гражданская борьба проходит мимо молча. Это не то, что в буржуазную войну. Тогда на фронте тучи корреспондентов были, журналистов, бытописателей, беллетристов. Ведь тогда всё, как в огромном зеркале, отражали и перо писателя и кисть художника. А теперь мертвое молчание. Разве это справедливо? Вам судьба дала талант и возможность закрепить на полотне все виденное, а вы упускаете время.
Он опять твердо сказал:
— Я — комиссар.
— Ну, так что же из того? Вам еще видней, больше народу перед вами проходит, больше всяких положений.
— Нет. У всех есть время, свободное от обязанностей, — у командного состава, у красноармейцев. Нет его только у политического комиссара, у политкома части. Все двадцать четыре часа он принадлежит не себе, а своей части. Конечно, я мог бы улучить минутку каждый день, чтобы сделать зарисовку, набросок, этюд без ущерба для дела, но, вы понимаете, сейчас же подымется кругом: политком только и знает, что рисует. Нет, я лишен этой возможности, этого счастья.
Мы заговорили о Репине.
Он так и вскинулся:
— Да ведь это же гениальный художник. Я учился у него.
Мы, забыв обо всем, заговорили о живописи, о судьбе художников, о будущем творчестве. Он весь горел, охваченный жаждою высказаться после долгого молчания в уфимских степях. Но поминутно подходил к телефону, который по-цыплячьи пищал; входили с пакетами; он, на полуслове отрываясь, отдавал приказания. И опять мы, как два заговорщика, в зимние сумерки в мещанском домике, занесенном по окна снегом, жадно говорили об искусстве и литературе, о человеческих судьбах, о судьбе России и Литвы.
Стояли и слушали молчаливое, на котором никогда не играют, пианино, печка, как белый столбик, посреди комнаты, мещанские портреты, одинаково напряженные, с одинаковыми черными точечками в глазах.
— Отчего вы не закончили вашего художественного образования?
— На войну взяли, война сожрала. Четыре года на войне да вот второй год в революционной борьбе. Пулеметным огнем ранен в обе ноги. Ноют, подлые. Сильно контужен был. И… и вам только, по секрету — устал. Но никто этого не видит, никто этого не должен знать. Комиссар не знает усталости, ни болезни, ни последствий ран. Он не знает необходимости отдыха, сна. Двадцать четыре часа на ногах, готовый каждую минуту отдать приказание, или впереди цепи идти в атаку, или расстрелять ослушника, и чтоб ни на одну секунду не мелькнул в глазах меркнущий огонек усталости.
А сколько у него жадности жить жизнью художника, жизнью творческого созидания! Все задавил в себе, все принес пролетариату, революционному крестьянству и сказал:
— Нате, берите меня всего, черпайте до конца, весь ваш!
Разумеется, несомненно, есть и комиссары, не отвечающие своему назначению, но я таких не встречал. Политком день и ночь на виду у тысячи глаз, и малейший промах, малейшая ошибка, пятно — и он летит с места или идет под расстрел.
Жива Красная Армия, и лучшее, что есть у пролетариата, у революционного крестьянства, у революционной интеллигенции, — все это идет на служение ей.
1918
===
вот еще интересный материал
===
Тайна Серафимовича, или Впадает ли «Железный поток» в «Тихий Дон»?
Русский советский писатель, чьим именем названа в Ростове бывшая Книжная улица, известен широкому читателю прежде всего по своей главной повести — «Железный поток». Многочисленные рассказы, очерки, фельетоны и даже знаменитый «Город в степи» — роман «в бальзаковском духе» — остались по преимуществу достоянием историков литературы. Но главная тайна жизни Серафимовича связана с младшим собратом по перу, некогда благословленным им на литературное поприще Михаилом Шолоховым.
Народная молва связала их родственными узами, а дотошные филологи усмотрели в отмеченной Нобелевской премией эпопее «Тихий Дон» творческий почерк матерого Лысогора — так называли Александра Серафимовича в литературных кругах.
Донской казак с фамилией Серафимович — это вовсе не нонсенс, а добровольно избранный литературный псевдоним, выросший из природного отчества. Александр Серафимович Попов — так на самом деле звали писателя с героической дореволюционной и образцовой советской биографией. Для детей эпохи, проникнутой антирелигиозным пафосом, «Попов» звучал слишком по-церковному, чересчур смиренно.
Но прежде чем Попов стал Серафимовичем, надо было прожить целых 26 лет и переместиться с благословенного Юга в суровые архангельские края. Начиналось же все в станице Нижне-Курмоярской Области Войска Донского, где 19 января 1863 года в семье есаула и военного казначея Серафима Попова родился сын Саша.
Следуя за находящимся на государевой службе отцом, семейство 10 лет провело в Польше,
а после вернулось на Дон и осело в станице Усть-Медведицкой. Среди сверстников маленький Саша выглядел увальнем и слыл страстным книгочеем. Уже в пятом классе гимназии он запоем читал Пушкина, Лермонтова, Тургенева и с особым чувством — Льва Толстого.
Кроме книжных впечатлений, были и другие. Будучи уже известным писателем, Серафимович напишет о них в предисловии к сборнику своих фронтовых корреспонденций времен Первой мировой «В дыму орудий»:
«Я получил в семье двойственное воспитание. На белой половине меня учили «благородным манерам» и «хорошему тону». Заботливая нянька пичкала меня всякой вкусной снедью. На черной же половине я узнавал от денщиков и горничных многое такое, что знать мне возбранялось. Тут я узнавал, в каких тяжелых условиях и
в каком порабощении живут трудящиеся. Многое из тогдашних впечатлений на кухне оставило след на всю жизнь».
Неожиданная смерть отца вынудила мальчика рано заняться репетиторством, чтобы хоть немного помочь овдовевшей матери бороться с нуждой. В это же время круг чтения юного Александра расширился за счет модных среди передовой молодежи «демократов» — Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева. В поры его умственной жизни стал проникать нигилизм.
«Закачался бог. За ним рухнул царь, и черная ненависть к строю стала переполнять душу», — с плохо скрываемой гордостью подводил итоги своего гимназического бытия Серафимович. В некотором смысле, следующий этап его жизни уже был запрограммирован.
Двое на поединке
Не удивительно, что, когда в 1883 году Александр Попов поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, его внелекционные симпатии оказались прикованы
к политике самого экстремального разлива. Властителем дум стал создатель «Терористической фракции» партии «Народная воля», студент-естественник и тезка Александр Ульянов. После неудавшегося покушения на императора Александра III старший брат будущего вождя пролетарской революции вместе с четырьмя товарищами были приговорены к смертной казни.
Несмотря на предоставленную возможность, Ульянов отказался просить государя о помиловании, весьма благородно обосновав свое решение во время последнего свидания с матерью:
— Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить.
«Сделав свой выстрел», террористы в мае
1887 года были повешены в Шлиссельбургской крепости. Не согласный же с таким исходом студент-физик Александр Попов написал прокламацию,
в которой пытался объяснить единомышленникам причину провала и звал не складывать оружие. Гуманная царская власть обошлась тем, что отправила его на пять лет отбывать административную ссылку в Мезень Архангельской губернии — с «незаконченным высшим».
10 строчек в день
В 1890-м году Департамент полиции составил краткую характеристику ссыльного Александра Серафимовича Попова, пользуясь собственными нехитрыми «художественными средствами»:
«Сын умершего есаула, вероисповедания православного… Холост, знает столярное и слесарное ремесло. Роста 2 аршина 6 вершков, телосложения среднего, волосы
на голове, усах и бороде темно-русые, лоб высокий, глаза темно-карие, нос широкий, подбородок круглый, лицо чистое. Особые приметы: бородавка над правой скуловой костью».
Как видим, на «Лысогора» вполне даже волосатый Попов в ту пору еще не тянул. Зато параллельно со столярным и слесарным ремеслами он начал постигать недавно залетевший из Европы марксизм — этому чрезвычайно поспособствовало знакомство и дружба с другим ссыльным, профессиональным революционером Моисеенко, организатором морозовской стачки ткачей в Орехово-Зуево.
Новая премудрость притягивала, но давалась с большим трудом. Позже Серафимович признается, что ему приходилось просиживать несколько часов, чтобы как следует осилить десять строчек из «Капитала». Одновременно он впервые попробовал писать сам — тоже по десять строк в сутки, с бесконечным количеством поправок. Такой туговатый, замедленный и при этом веский стиль окажется его фирменным знаком.
Литературные сюжеты рождались из окружающей действительности. Суровая северная природа и смертельно опасный труд поморов вдохновили музу ссыльного на первые звуки. В 1889 году дебютный рассказ «На льдине», подписанный именем новорожденного писателя Серафимовича, был опубликован в «Русских ведомостях» и приветственно встречен мэтрами — Владимиром Короленко и Глебом Успенским.
Нехитрая история о том, как бедного рыбака уносит в открытое море на отколовшейся ледяной глыбе, потому что он предпочитает умереть, но не бросить кровью и потом добытый улов, была передана без всяких сантиментов, с холодящей душу скупостью и пронзительностью красок. Затем последовали столь же лаконичные «Снежная пустыня» и «На плотах». Серафимович застолбил свою главную дореволюционную тему — отчаянное положение трудового человека в тисках безжалостного социального механизма.
На вкус, на цвет
По причине слабого здоровья срок архангельской ссылки Серафимовичу скостили и уже
в 90-м отправили на родину — под гласный надзор полиции. Архангельские наблюдатели строчили письма донским «коллегам», снабжая их ценными рекомендациями:
«Согласно постановлению особого совещания 11 января 1890 г. Александру Серафимову Попову разрешено было переехать на родину в Область Войска Донского с оставлением его под надзором полиции по 11 июня 1892 г. Вследствие сего 26 июня
1890 г. он прибыл из Пинеги в ст. Усть-Медведицкую.
Имеет мать, вдову есаула, Раису Александровну, проживающую в станице и владеющую там домом. Обыскать, арестовать и препроводить в распоряжение начальника Донского областного жандармского управления, уведомив о сем Департамент полиции».
Оказавшись на свободе, Серафимович осмотрелся и… принялся за старое. Литература и революция превратились в основное содержание его жизни.
В родной станице он сближается с социал-демократами Знаменскими и, как бывалый «каторжанин», занимается пропагандой марксизма среди зеленой молодежи. Местом сходок выбрана местная мельница.
Водить за нос полицию он научился на славу.
В апреле 1892 года ротмистр Яковлев, сочиняя донесение начальнику Донского жандармского управления, остается в приятном заблуждении относительно непорочности своего «объекта»:
«…Принимая во внимание вышеизложенное и политическую неблагонадежность Попова, за что он был даже в административной ссылке, я, руководствуясь положением о государственной охране, высочайше утвержденным в 14 день августа месяца 1891 г., произвел тщательные обыски как в квартире Александра Серафимова Попова, так равно и в квартире арендатора мельницы Знаменского.
При обыске у Александра Серафимова Попова не было обнаружено социально-революционных изданий подпольной типографии или каких-либо взрывчатых веществ, а также каких-либо признаков, по которым бы можно было вывести заключение, что производившиеся им на чердаке работы имели характер преступной в политическом отношении деятельности.
Было обнаружено только: III том сочинений Добролюбова, несколько тетрадей собственноручных сочинений Александра Серафимова Попова и переписка его с писателями-народниками Глебом Успенским и Короленко, которые, судя по письмам, принимают живое участие в судьбе Попова и стараются помещать произведения его для печатания в журнале «Русская мысль» и в газете «Русские ведомости». Причем, не будь Попов политически пострадавший человек, его произведения вряд ли были бы печатаемы, настолько они, по идеям и своему содержанию, безынтересны».
Поскольку в России любой полицмейстер традиционно вправе судить о ранге писателя и масштабе литературного дарования, то ротмистр Яковлев категоричностью своего приговора нисколько не выбивался из общего ряда. Видимо, у жандармов Серафимович действительно не пользовался никаким успехом и они искренне считали его претенциозной бездарью. Однако читающая публика и коллеги по литературному цеху рассудили иначе.
Между Данте и Чеховым
В 1890-х Александр Серафимович тренирует свое перо, занимаясь журналистской поденщиной
в новочеркасской газете «Донская речь»
и в либеральном «Приазовском крае». Темы его корреспонденций и фельетонов вызывающе злободневны, заголовки — почти агрессивны: «О том, как в мутной воде рыбу ловить», «Гангрена», «Сумерки», «О чем думают ростовские обыватели, когда им не спится».
Журналист пишет по принципу «Что вижу, то пою» — о произволе полиции в обращении с городской беднотой, о судебных издевательствах над мужиком, об эксплуатации портовых грузчиков подрядчиками, о хищниках-хлеботорговцах, о беспризорных детях…
И делает выводы: «В Мариуполе становится страшно жить». Или: «Ростов — город чистых буржуа. Здесь все покупается: любовь, дружба, знакомства, человеческие отношения».
Рассказы, созданные в это же время — «Под землей», «Стрелочник» и «Маленький шахтер», — тематически близки к газетным опусам. Мрак и безнадежность существования человека труда, на котором мир держится, — вот определяющая тональность всех вещей, выходящих из-под пера литератора. Однако Серафимович окончательно и бесповоротно замечен ценителями российской словесности — он даже попадает в Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, самую крупную, престижную и универсальную дореволюционную энциклопедию.
«С. — бытописатель трудящихся масс по преимуществу; сфера его наблюдений —
в значительной степени этнографическая, — пишет Брокгауз. — Полна величайших опасностей жизнь беломора — промыслового охотника; производит впечатление Дантовского ада каторжная работа в угольных шахтах; нельзя понять, как выдерживает 19-часовой труд низший железнодорожный персонал. Наблюдения такого рода настраивают С. крайне мрачно. Собранные вместе, рассказы его производят впечатление удручающее. Одна из любимых его тем — указание непроходимой бездны между правосознанием народным и государственно-юридическим. Навеянные чеховскими типами безвольных и дряблых нытиков, рассказы С. из жизни интеллигентов слабее. Они слишком проникнуты тенденциозным желанием обличать. В общем, рассказы С., при всей своей внешней эскизности, разработаны вдумчиво и серьезно».
За один из таких рассказов, а именно — «Каплю», опубликованную в 1898 году в «Донской речи» с подзаголовком «Сказочка для детей», издание было прикрыто, а сам автор лишился работы. И поделом: он ни много ни мало, как призывал разрушить старый мир. Однако Серафимовичу, недавно женившемуся на коренной донской казачке, выпускнице женской гимназии, полиглотке и обладательнице прекрасного голоса Ксении Петровой, оказалось совершенно не ко времени лишаться статуса кормильца и главы семейства.
В Москву, в Москву!
В лихую пору безработному очень пригодились симпатии Короленко. Съездив на пару дней в Петербург, Александр Серафимович заручился обещанием патриарха русской литературы издать сборник рассказов «донского самородка» с прочувствованным предисловием. Обещание, оговоримся сразу, было исполнено: книга вышла в 1901 году. А несколько рассказов увидели свет немедленно в короленковском журнале «Русское богатство».
Блестящие отзывы Успенского и Короленко помогли Серафимовичу уже в 1902 году перебраться в Москву и войти в близкий Горькому круг — литературно-художественное общество «Среда». Его завсегдатаями были Леонид Андреев, Бунин, Вересаев, Скиталец, Телешов. Надо было вытащить счастливый билет, чтобы оказаться в их числе. По милому обычаю все участники общества носили прозвища. Серафимовичу досталось «Кудрино» — за ясно обозначившуюся лысину. Второй шуточной кличкой стал «Лысогор».
Насколько неуверенно поначалу чувствовал себя неофит среди этих литературных «монстров», свидетельствует собственный рассказ Серафимовича о его первой встрече
с Горьким. Каждое слово повествования выдает глубинные провинциальные комплексы:
«Никак не подыму руку, чтобы нажать пуговку звонка. Запушенные снегом окна длинного одноэтажного дома по-зимнему и загадочно светились. Тут жил Леонид Андреев, писательская звезда которого и слава неожиданно вспыхнула, загорелась ярко и ослепительно. Я был с маленьким именем — журналист, писатель,— жил в глухих местах донской земли. Андреев — мы с ним были знакомы — письмом пригласил меня переехать в Москву работать в газете «Курьер», в которой он принимал ближайшее участие.
…В длинной столовой за громадным столом сидело человек восемьдесят, все знаменитости, и никому из них не было дела до меня, никто не повернул головы.
В отдаленном конце стола поднялся широкоплечий, высокий, с длинными откинутыми назад волосами, с открытым, смело глядящим лицом. Раздвигая стулья и людей, он подошел ко мне, взял за руку, сжал так, что у меня пальцы склеились, с славной улыбкой тряхнул и коротко:
— Горький…
Это первое впечатление от Горького потянулось через жизнь».
С 1903 года Алексей Максимович привлек Серафимовича к сотрудничеству в своем издательстве «Знание», а рассказы Лысогора стали активно обсуждаться на «Средах». Чуть-чуть снисходительно, со скидкой на провинциальность, открытую тенденциозность и «плебейские темы», интеллигентская Москва приняла даровитого «степняка».
Однажды Андреев прочитал на одной из «Сред» новый рассказ Серафимовича «Заяц» в отсутствие автора, а потом великодушно рассказал о произведенном эффекте:
— Вначале хохотали, потом развесили рты и, наконец, того, разогорчились, и, некоторые, преимущественно особы нежного пола, даже до покраснения носа и глаз. Впечатление рассказ произвел сильное и хорошее!
Систематическая работа в газете «Курьер» упрочила литературную известность Александра Серафимовича. Его фельетоны «московского периода» отличаются лаконичностью средств, зоркой наблюдательностью и глубиной обобщения. Оказалось, что, несмотря на прошедшее столетие, многие из них не устарели.
Чего стоит, например, начало фельетона 1902 года «Даровой труд»:
«Из всех неправд жизни самая большая, самая жестокая неправда — это когда сильному, здоровому, рвущемуся к труду человеку нет места на арене труда.
— Я молод, силен, здоров, у меня крепкие руки и голова, полная знаний, и я хочу работать.
А жизнь, усмехаясь страшной, слепой, никогда не сходящей с ее лица усмешкой, говорит:
— Ну так что ж.
— Я хочу работать, я хочу тратить энергию, силы, знания, я хочу работать — жить.
— Так что ж.
— Боже мой! Молодость, силы уходят, а я их трачу не на прямой производительный полезный труд, а на то, чтобы, вцепившись зубами и когтями в
кого-либо из ближних, столкнуть его и, заняв его место, вместо него трудиться, работать. Ведь это же бессмысленно!
—Так что ж».
Найти подходящего редактора — и вполне можно бы тиснуть в какую-нибудь сегодняшнюю газету (хоть донскую, хоть столичную) «на злобу дня».
«Пятерка» от Льва Николаевича
Между тем политические симпатии Серафимовича все больше склоняются к большевизму.
В 1905 году он в женой Ксенией и маленькими сыновьями Анатолием и Игорем живет на Пресне, непосредственно наблюдая события декабрьского вооруженного восстания. Дом на Кудринской площади (ныне площадь Восстания), где семейство снимает квартиру, подвергается артиллерийскому и ружейному обстрелу. Он бросается на помощь рабочим-дружинникам, помогает им строить баррикады, наблюдает, как они сражаются: мужественно, спокойно, почти деловито.
С этих пор марксистская критика уже не сможет пенять Серафимовичу на то, что он не видит в пролетариате организатора будущих социальных боев, упиваясь изображением ужасов жизни, и что «страшное» приковывает и гипнотизирует его, как голова Медузы. Вполне сознательно писатель делает объектом своего художественного внимания «активность рабочего класса в его сознательной форме».
Палитра революционных событий 1905 года и первые факты открытого народного протеста находят отражение в рассказах «Мертвые на улицах», «Снег и кровь», «Среди ночи», «Погром», «На Пресне», «У обрыва». Проза Серафимовича вдруг обнаруживает тяготение к многозначным деталям, «взрывному» синтаксису и лозунгово-публицистической лапидарности.
Примерно в это же время — в 1908 году — он пишет блистательную повесть «Пески», удостоенную «высшим баллом» Льва Толстого. Ее героиня — юная девушка — продает себя богатому старику-мельнику и исступленно мечтает о смерти постылого мужа. Подпадая под власть денег, она уже не находит сил вырваться из трясины и теряет себя. Через несколько лет история повторяется. Пожилая мельничиха покупает любовь молодого батрака, который от ненависти убивает ее. Лев Николаевич поставил на полях книги «5 с плюсом» и добавил, что в повести есть «чеховская сила&ra