вот мне кажется сборник занятных историй который мог бы увлечь читателя к Науке которая есть вовсе не Склад Скучищи - а Великолепный Калейдоскоп Увлекательных Страстей - хотя изложение чуть отстает ит остроты самого материала...
Nicolas Witkowski
UNE HISTQIRE SENTIMENTALE DES SCIENCES
Никола Витковски
СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ
ИСТОРИЯ НАУКИ
Москва 2007
УДК 001 ББК 20г В54 Перевод с французского Дмитрия Баюка
Ведущий редактор серии Екатерина Владимирская Художественное оформление и макет серии Антон Ходаковский В54 Витковски Н. Сентиментальная история науки / Никола Витковски; пер. с фр. Д. Баюка. - М: КоЛибри, 2007. - 448 с. - (Мелкоскоп) ISBN 978-5-97820-037-7
Французский журналист и издатель Никола Витковски, профессор физики и соавтор увлекательной антологии знаменитых научных мифов «Ванна Архимеда» (1996 г.), стремится изменить общепринятый взгляд на историю науки. Однажды он принялся выяснять, чем были на самом деле увлечены - а иногда и одержимы - классики мировой науки, люди, чьи имена знакомы нам по школьным учебникам и хрестоматиям.
Результат оказался удивительным и в то же время ожидаемым: в основе важных научных открытий подчас лежат детские игры, впечатления юности, романтические порывы, поэтическое воображение. Ньютон мастерит занятные машинки, Вольтер методично отпиливает головы улиткам, Мопертюи бесстрашно пересекает Лапландию, попутно соблазняя местных девиц, дедушка Чарльза Дарвина сочиняет стихи о половой жизни растений, а сам Дарвин удивленно наблюдает за поучительными превращениями дикарей с Огненной Земли... История науки полна забавных и трогательных сюрпризов -стоит только взглянуть на нее под неожиданным углом.
Бернар Палисси. от теории к практике
Уильям ГИЛЬБЕРТ, ФИЛОСОФ МАГНЕТИЗМА
Совершенное Ничто, или Со всей строгостью. Иоганн Кеплер
Две обезьяны, хватающие входящих за одежду
Два живых голубя, разрезанных пополам
Тихий ангел пролетел. Никола Фацио де Дюийе
Бэкон по-лапландски: Пьер Луи Моро де Мопертюи
Как быть счастливой? - вот секрет...
Ломоносов, или Замороженный герой
Ладзаро Спалланцани, натуралист в аду
Луиджи Гальвани, или Праздник лягушки
От фигуры к фигуре: Лихтенберг, Хладни и другие
Американец, открывший Христофора Колумба
Франклин и Румфорд — американцы в Париже
«Зеленые пальцы» и горячее сердце, или Три жизни ЭМЕ БОНПЛАНА
Призыв четырех миллионов американцев
Безудержные взлеты Этьена Гаспара робертсона
Жан-Батист Био: человек и метеорит
Ханс Кристиан Эрстед, или Немыслимый эксперимент
Мягкие шестеренки Джеймса Максвелла
Мыльные пузыри в ночи: Жозеф Плато
Романтическая геометрия Леопольда Гюго
Магическая формула Якоба Бальмера
Микроскопическая страсть: Рамон-и-Кахаль
Д'Арси Томпсон: пространство видов
Чарльз Вильсон, физик в тумане
Кристиан Биркеланд, электромагнитный ПРОРОК
Альфред Вегенер, замороженный герой — 2
Марсианин среди нас: Лео Сцилард
Омар Хайям: о красавицах, ВИНЕ И УРАВНЕНИЯХ
Человек, который не изобрел пенициллин
Предисловие Об эффекте тауни
То была, конечно же, совсем другая жизнь: вместе с проводником-индейцем Мануэлем и другом-ботаником мы обследовали глухой уголок экваториального леса в поисках редких растений. Мы поднимались на рассвете, затачивали мачете в дыму от сырых дров, опасно вязли и скользили на утопающих в грязи тропинках (вот так и учишься передвигаться крошечными шагами). Потревоженные слепозмейки внезапно появлялись из рыхлой сердцевины поваленных деревьев, робкие лани разбегались при нашем приближении, в чаще мелькали ревуны и странные молчаливые птицы, зачастую попадавшие к нам на вертел. По берегам искрящихся ручейков, словно бегущих из садов Эдема, рыжие муравьи возводили баррикады. Величественные конусы серого гранита стражами вечности возвышались над океаном растительности. 9
Мой друг-ботаник (подобно одному из персонажей этой книги, Эме Бонплану) разыскивал растения, из коих можно было бы извлечь вещества, представляющие интерес для фармацевтики. В частности, конечной целью нашей экспедиции было мифическое дерево тауни — для посвященных Brosimum acutifolium, — сок которого, по слухам, играл ключевую роль в инициации шаманов. Говорят, действие его таково: после лихорадки и болезненных судорог «будущий шаман ощущает появление у себя за спиной духов дерева в разных обличьях: одно из них — это всегда ягуар, а второе, возникающее реже, — гигантская гусеница. Эти существа обнаруживают свое присутствие дыханием, прикосновениями, а ягуар еще и рычанием». После долгих часов утомительного перехода, в кружении своем по лесу повинуясь Мануэлю, мы нашли тауни. Ствол дерева, очищенный от коры метра на три, свидетельствовал о его частом использовании в фармацевтических целях. Мануэль, сам побывавший в свое время шаманом, утверждал, что, глотая сок, начинаешь «думать, как стрела» и «видеть ягуара». Взволнованный как многообещающими перспективами научного открытия, так и надеждами на новые яркие ощущения, я терпеливо ожидал, когда по надрезанному стволу потечет сок. При виде мутной жидкости, окрасившейся спустя несколько секунд в кирпично-красный цвет, мой энтузиазм поос-
10
тыл. Смиренно отказавшись от мысли отведать тауни, я удовольствовался тем, что немного пожевал кусочки коры, затем набил ими трубку и закурил, с единственным и почти незамедлительным эффектом — тяжелой сонливостью, не имевшей ничего общего ни со стрелами, ни с ягуаром. Да и химический анализ, произведенный впоследствии, не обнаружил никакого ягуарогенного алкалоида.
Теперь мои экспедиции — иного рода. Вместо путешествий в экваториальные леса я совершаю погружения в кондиционированный аквариум, именуемый Французской Национальной библиотекой, близ станции метро Тольбьяк, на опушке символического электрифицированного леса, где тщетно было бы подстерегать тапира. Однако на подходах к зданию — исключительно скользких — мне пришлось вспомнить о полученных в сельве Амазонки навыках передвижения мелкими шажками, а неуверенная навигация от книги к книге, по воле каталогов и указателей, приводила порой (две ошибки в шифре — словно три удара мачете под водой) к сюрпризам, удивительно похожим на глыбы гранита или ягуаровое дерево. Сфера истории науки, к которой я ныне пытаюсь приобщиться, схожа с тропической сельвой тем, что туда редко ступает нога человека. Лишь кое-где проходят через нее наезженные безопасные автострады, и туристы не спешат их покидать. Маршрут ограничен всего
11
несколькими смотровыми площадками, всегда одними и теми же, откуда можно увидеть скульптурные лики героев познания, похожие на американских президентов в национальном мемориале на горе Рашмор, вырубленные в гранитных утесах. Перспектива такого путешествия весьма привлекательна: оно экономит бездну времени и сил желающим в двух словах понять, о чем толкует наука, однако порождает слишком упрощенные и даже мифологические представления, каталог которых мне довелось как-то составить вместе с одним товарищем по экспедиции1. На долю тех, кого не удовлетворяют цветные картинки и почтовые открытки, остаются полевые исследования. Положившись на зыбкую интуицию тела и духа, побуждающую выбрать ту, а не иную тропинку, подняться к вершине или пройти вдоль ручья, можно стать одновременно и игрушкой случая, и участником «сентиментального путешествия» без заранее определенной цели. По пути случается наткнуться на другие статуи, поскромнее, утопающие в буйных зарослях, или после трудного восхождения насладиться новым, неожиданным видом на прославленные монументы, рискуя попасть в не менее коварную ловушку, чем та, куда угодили Роджер Торнхилл и Ева Кендэлл в фильме «На север через северо-запад».
1 Свен Ортоли, Никола Витковски. Ванна Архимеда. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. автора).
12
Добытое мною во время этих погружений в историю науки — может ли оно, как и сок тауни, иметь какой-то терапевтический эффект? Таковому, вероятно, способствует сама композиция книги, в которой есть рассказы и о неизвестных, и о мало известных выдающихся людях. Первые — об ученых, преданных забвению и заклейменных бесполезными всего лишь за то, что слишком далеко забрели в романтические или метафизические дебри, а то и просто увлеклись чистой страстью, помешавшей им приобщиться к научным добродетелям, — составляют мощное противоядие от губительных последствий ползучего позитивизма, позволяющего ленивым умам тешить себя мыслью, что история науки — это история истины. Вторые — о тех, кому по чистой случайности не возвели памятников, — также представляют определенный интерес в качестве слабительного: если история этих «героев научного прогресса» у кого-то вызовет колики, то разоблачающие миф пояснения помогут переварить ее. В любом случае есть шанс, что эффект тауни даст о себе знать. Будем надеяться, что проявятся не столько его снотворные свойства, сколько галлюциногенные (при этом отсутствие гигантских гусениц и ягуаров компенсируется изобилием лягушек и улиток, дикарей и воздушных шаров, церквей, мумий и метеоритов), усугубленные еще и крайней странностью вещества, природу которого не удается выяснить никакими научными методами.
13
Почему же тогда привычная история науки, та самая, что мертвым грузом отягощает научные сочинения и впрыскивает в школьные учебники чуть ли не смертельную дозу транквилизатора, — почему же она такая скучная? Наверное, потому, что эта история абсолютно не поддается никакому упрощению: надо либо рассказывать обо всем, а вовсе не только об одной науке, либо ограничиться ущербным изложением лишь одной, собственно научной стороны исследовательской жизни, исключив из нее (или отбросив, как собрание анекдотов) все остальное — именно то, что делает ее понятной. Задача изложенной ниже сентиментальной истории — представить ученых прошлого в их целостности, а следовательно, и сложности, стирая, по возможности, границу между тем, что относится к истории науки, и тем, что к ней не относится. И тогда обнаруживаются новые связи, неожиданными голосами откликается эхо: выясняется, что кто-то — почти наш современник — придерживался образа мыслей, бытовавшего в XVII веке или даже в эпоху Возрождения; идеи, с которыми, казалось бы, навсегда покончило Просвещение, вновь обретают жизненную силу, а на некий текст почтенного возраста проливается неуловимый свет поразительных озарений.
Этот художественный флер вряд ли одобрят те, кто хочет видеть в истории науки историю триумфа Разума и объективного познания. Зато, быть может, любопыт-
14
ным дилетантам, тяготящимся организованными экскурсиями по автострадам, помянутым выше, интересно будет мелкими шажками продвигаться по скользким тропинкам, соединенным порой зыбкими мостами из лиан. Переходя от одной главы к другой, среди текстов и иллюстраций, взятых из первоисточников, они встретятся со слепым пионером кинематографа, с неполиткорректными натурфилософами, с кулинарным гением Дени Папена, с Мопертюи, отправленным в нокаут, с врачом-хирургом, вспарывающим животы жабам и изучающим половые органы ведьм, с Ньютоном, развлекающимся изготовлением воздушных змеев с хлопушками, с Вольтером, рубящим головы улиткам, и со скромным швейцарским учителем, открывшим волшебную формулу для сердца атомов. От наименее гениальных идей Леонардо да Винчи к самым плодотворным идеям ученых-романтиков они проследят очертания научной мысли и измерят головокружительную глубину, в которую уходят ее поэтические, мистические и магические корни1.
1 На последнем конгрессе Французского токсикологического общества в июне 2002 года группа химиков объявила, что в соке тауни обнаружено психотропное вещество и идентифицирована его молекула: это 5-гидроксидиметилтриптамин. Концентрация его ничтожна — 25 миллиграммов на литр.
продолжение здесь - источник
==========