***

Он согнут пополам, и ты впился зубами в его влажное и скользкое от пота плечо. Он стонет словно шлюха под тобой, и ты почти заставляешь себя поверить в то, что он – одна из твоих безликих поклонниц, которых ты прижимал к подушке со спайдерменом в своей койке и трахал, пока их стоны не переставали казаться притворными и приобретали призвук легкой истерии наслаждения.

Ты почти веришь в то, что он – один из них, но он слишком… всё слишком. Даже со спины его тело слишком узкое, чтобы быть женским, его волосы всклокочены, но по-мальчишески, и ярко-красные следы на его шее и плечах, там, где ты со злостью прикусил его кожу, выступают четче, когда он, напрягая мышцы, вытягивает шею и произносит сквозь стиснутые зубы:

- Б***ь, да. Сильнее, вот так, Трэвис.

Ты хочешь ударить его, ты хочешь стиснуть его тонкую шею своими большими руками и сказать ему, чтобы он заткнулся, мать его, потому что ты не гей. Но вместо этого ты хватаешь его за волосы и вбиваешься в него с такой силой, словно хочешь проткнуть насквозь.

Он тесный, он такой тесный. И с этим не сравнится ни одна из твоих поклонниц. И это злит тебя еще сильнее, и ты грубо проводишь руками по его телу и сжимаешь его талию, вбиваясь в него так резко, что его колени скользят на твоих простынях. Металлическая рама, соединяющая койки, раскачивается и скрипит, но он не перестает повторять, как же ему нравится то, что ты делаешь.

Почему он не скажет тебе остановиться? Это всё его вина, ты не хочешь этого, просто…

Дерьмо, он влажно сжался вокруг тебя, и тебе кажется, что ты сейчас взорвешься. Он выгнул спину, и внизу, в маленькой ямочке на его пояснице, прямо над ягодицами, собрались капельки пота.

Каждое твое злое движение он встречает стоном и поворотом бедер. И ты ненавидишь это, ты не гей. Он поворачивает голову и смотрит на тебя: его взгляд полон презрительного понимания, насмешки над твоей трусостью. И ты ненавидишь это… его… еще сильнее.

Он знает. Он знает, что ты всего лишь трус, который не признается даже самому себе, кто он есть, но при этом трахает своего как-то-вроде-не-совсем бой-френда.

Ты ненавидишь его, ты ненавидишь всё это, но, тепло кончив внутри сжимающегося кольца мышц, ты наклоняешься, целуешь его потную кожу и испытываешь удовлетворение, когда твои густые волосы касаются синяков на его талии.

В комнате слышно только ваше одинаково горячее дыхание, когда ты вскакиваешь, чтобы одеться. Ты стараешься не смотреть ему в глаза, спотыкаясь, надеваешь кроссовки и подтягиваешь джинсы. Ты их даже не снял, и они болтались вокруг твоих лодыжек, практически с того момента, когда ты втолкнул его в автобус, с яростью целуя его губы и не открывая глаз.

Ты не знаешь, зачем делаешь всё это, ты не знаешь, почему он всё это позволяет. Но иногда тебе хочется, чтобы он оттолкнул тебя и сказал, что больше не позволит использовать свое тело, больше не позволит выплескивать в себя разочарования и смятение.

Но он ничего не говорит, и ты сидишь по ночам, переживая какое-то похмелье "встречи", и думаешь, что, наверное, ты должен признаться, хотя бы ему. И, может быть, тогда ты перестанешь злиться на весь мир.

Но ты ничего не говоришь, ты каждый раз глотаешь слова, едва наступает подходящий для них момент: когда Уильям лежит у тебя на коленях, и ты поглаживаешь его кожу пальцами. Когда вас только двое, и воздух густеет от непроизнесенных тайн и ожидания.

Ты знаешь, что тебе не хватит мужества сказать это, тебе не хватит мужества, которое есть у него – быть с таким ублюдком, как ты.

Себя ты ненавидишь сильнее.