Это цитата сообщения Leykoteya Оригинальное сообщение

Разомкнутые объятия

[263x401]До чего красивой была завязка у драматического этого романа! Трехлетний Блок, возвращавшийся вместе с дедом с прогулки, протянул встреченной у дороги девочке букетик фиалок. Его первой «дамой» была двухлетняя Люба Менделеева, гуляющая возле дач вместе с няней.

Они не могли не встретиться. Саша Блок родился в доме деда - ректора Петербургского университета; там же родилась и Люба - дочь великого химика Дмитрия Менделеева, известного всем нам со средней школы.

Ей было шестнадцать, когда, выглянув из окна, она увидела, как мелькает среди листьев сирени белый конь, а через минуту услышала звякающие по твердому полу террасы звонкие шаги. Те шаги она слышала потом еще много лет. «Сердце забилось тяжело и глухо. То было предчувствие, то был шаг человека, входящего в мою жизнь», - запишет она в дневнике. Быстро переоделась в нарядное. Розовая английская блузка с туго накрахмаленным стоячим воротничком, черная юбка и черный маленький галстук: просто барышня с полотна художника.

Принялись вместе ставить любительский спектакль. Он - Гамлет, она, понятно, Офелия. Все как будто складывается... хотя с самого начала что-то настораживает ее. Беспокоит холодное лицо и светлые глаза с белыми ресницами.

Заметит: «У нас у всех ресницы темные, брови отчетливые, взгляд живой». В общем, не свой, чужой... Но сомнения мгновенны. Этот юноша интереснее других знакомых, влечет неведомой ей опытностью в жизни. И уже - влюблена! Ненадолго.

[800x547]

Через несколько лет доверит дневнику !Мне стыдно вспоминать влюбленность ф этого "франта с рыбьим темпераментом и глазами". Теперь она курсистка и занимается в драматической студии. Однажды, возвращаясь с занятий, почувствовала: кто-то долго и неотступно идет за ней. Случайная встреча на Васильевском острове еще раз связала их. Неземной образ начал слагаться в его воображении и стихах. Люба Менделеева, девушка в общем-то не самая красивая и утонченная, превращается в Прекрасную Даму, божество, кумир, единственное назначение которого - поклонение ему.
Избранницу радует поток прекрасных слов. Слова слагаются в стихи. Она не все понимает в них, кроме ОДНОГО: он ее любит.

[800x515]

Ее немного беспокоит этот странный поклонник, который смотрит с нечеловеческим обожанием и при этом не совершает понятных человеческих поступков. Что-то в их отношениях явно не так.
Она написала ему: «Прощайте. Я не могу больше оставаться с вами в тех же дружеских отношениях, - писала она. - Мы чужды друг другу... Вы смотрите на меня, как на какую-то отвлеченную идею: вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этим меня, живого человека с живой душой, не заметили, проглядели... Вы, кажется, даже любили свою фантазию, свой философский идеал... А я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками: когда же на меня смотрят, как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо оскорбительно, чуждо... Я никогда не прощу то, что вы со мной делали все это время - ведь вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и скучно». Почему она тогда не отдала ему этого письма? Если бы отдала, возможно, их будущее сложилось бы иначе. Потому что в их дальнейшей жизни она предугадала: философский идеал - Прекрасную Даму, которую он придумал и обессмертил в восьмистах будущих своих стихах, и «какие-то высоты духа», на которые не воспарить ей, обыкновенной девушке. Доверяйте себе, милые дамы, в веке девятнадцатом и двадцать первом. Доверяйте и проверяйте: ваш ли тот прекрасный рыцарь, кто совершает непонятные вам поступки? Но это так непросто - отказываться от человека, которому вы дороже жизни.

[700x522]

Когда он сказал, что вся судьба его зависит от ее слов, она неуверенно ответила: «Да». Потом, когда, посадив в сани, повез ее домой, так и не дождавшись его ласки, она, зная из романов, что должно последовать за такими словами, «повернулась к нему и приблизила губы к его губам. Тут было пустое мое любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни»,- скажет потом Люба.

Студент и курсистка сняли общую комнату в «меблирашках», где за восемь месяцев до свадьбы часто встречались. Ни о каких «прилагающихся» к «меблирашкам» делах не было и речи. Встречались, просто чтобы разговаривать.

Коротали вечера, оставляли друг другу записки. Любе пока еще это казалось очень романтичным, Блоку ничего дру¬гого было не нужно. В Любе поэт видел не обычную девушку, а предсказанный философами образ Вечной Женственности, его Прекрасную Даму.

Ровно через двадцать лет после первого букета, 17 августа 1903 года, он нарвет невесте, которая в тот день должна была стать женой, другой букет. Не фиалок - ее любимых розовых астр. Заказанный в Москве букет опаздывал, и Блок сам кинулся в домашний цветник. «Я твой раб, слуга, пророк и глашатай». Ей нужен был не глашатай, не только собеседник и творец, но муж, мужчина, защитник.

«Я до идиотизма ничего не понимала в любовных делах. Блок же, - писала она позже, - приближаться как к созданию земному не хотел, теоретизировал, что нам и не надо физической близости, что это “темное”... Когда я ему говорила, что я-то люблю весь этот неведомый мне мир, что я хочу его, - опять теории... Такие отношения не могут быть длительными... Отвергнута, не будучи еще женой...»

Конечно, молодость взяла свое.
В один из вечеров через год (!) после свадьбы «неожиданно для Саши» и «со злым умыслом» произошло то, что должно было произойти - они стали близки. «С тех пор,- пишет Люба,- установились редкие, короткие эротичные встречи.
Неведение мое было прежнее».

«Что именно нужно делать? - недоумевает в своем дневнике Блок, - Я хочу не объятий, потому что объятия - минутное потрясение. Дальше идет привычка - чудовище.
Я хочу не слов. Я хочу сверхслов и сверхобъятий». К тому же начался быт - вот уж действительно «чудовище» - реальное, непреодолимое. Все мы, даже выросшие в похожих домах (не говоря уж о пожизненном соединении людей разного круга),- жители разных миров, где привычки, история, интересы, характеры не только двоих, но и всех предыдущих поколений.«Ее “вечная женственность”, по-видимому, чисто внешняя,- констатирует тетка поэта уже через три месяца после свадьбы,- нет ни кроткости, ни терпения, ни тишины, ни способности жертвовать». Да и Блок был не самого высокого мнения обо всем этом «поповском роде», как именовал он Менделеевых, волновался, когда видел, что его Люба «становится таким же дурным человеком, как ее отец, мать и братья». Да, именно так выглядит жизнь, которая посложнее периодической системы великого химика.

Но все эти разночтения видим лишь мы. Со стороны - удивительной красоты пара: «царевич и царевна» - так передал свое впечатление впервые увидевший их писатель Андрей Белый. Однако к весне 1906 года жизнь семьи практически рухнула. Даже слово «муж» в своих воспоминаниях Любовь Дмитриевна берет в кавычки. Она, год остававшаяся девицей, выйдя замуж, хотела перемен в жизни. Она ведь молода, красива, чувственна. Еще барышней, сняв с себя платье, долго рассматривала себя в зеркале. Теперь зеркалом были взгляды восхищающихся ею мужчин. Друзья поэта основали даже «Братство рыцарей Прекрасной Дамы». Одним из рыцарей был Борис Бугаев (он же Андрей Белый), поклонение которого переросло в страсть. Чему Прекрасная наша Дама поспособствовала немало. Все начиналось похоже: так же в санях, мчавшихся сквозь петербургскую зиму, первый поцелуй с Белым - тогда лучшим другом ее мужа.

А дальше - путаница, где все кувырком. Ни он, ни она, ни третий не знают выхо¬да из этого как будто банального треугольника. Люба рассказывает обо всем мужу, потом разговор втроем. Белый спрашивает, как им быть, «Блок молчит, уклоняется от решительного ответа, как бы давая нам с Л. Д. свободу. Она просит меня временно уехать в Москву, дать разобраться в себе». Разобраться трудно. Частые письма в Москву, где с интервалом в три-пять дней - взаимоисключающие решения. «Люблю только тебя», «Боря, я поняла. Истинной любовью я люблю Сашу. Вы мне - брат». Такие вот «качели» в течение полугода. Не то чтобы любила... Скорее играла. Обманывала его и себя.

Люба быстро делает выбор в пользу мужа. Блок спокоен. Не понял, что «игра» окончена, только Белый. Он уверен, что любимую заставляют отказаться от него обстоятельства. Напечатал «фантастическое нечто» под названием «Куст», изображающее прекрасную девушку, которую насильно держит дьявольский рыцарь. Рвется в закрытую дверь, добивается встречи, обещает убить себя.

Потом надумывает убить соперника. Вызов на дуэль был нелепым, как и многое другое, что делал этот человек. Дуэль не состоялась, но Белый требует объяснений. Блоки уже дружно на это объяснение соглашаются. Они встречаются в ресторане «Прага», откуда Белый, поняв свое место в этой игре, бежит, сшибая с ног официанта. Потом он «Прекрасную Даму» возненавидит, назовет «картонной куклой».

Первый рывок Любы к другому мужчине не стал последним. Она сошла с пьедестала Прекрасной Дамы, но на Земле, как и прежде, отношения с мужем не складывались. Она судорожно искала себе дело: увлекалась балетом, цирком, тратила на это силы и средства.
Супружество поэта с музой свелось к безбытной и даже холостяцкой жизни Блока в родном доме. Он не раз говорил об образовавшейся в его жизни роковой пустоте. Три года жизни и славы, где образ Дамы сохранился лишь на полюбившихся читателям страницах, решительно его переменили. Романы жены уже не волновали. Все ее «уходы» он воспринимал как ответ на «свои, никогда не прекращающиеся преступления». Он много пил, искал утешения в других женщинах. Следующим циклом его стихов и жизни была Наталья Волохова, печальная актриса с «крылатыми», по его мнению, глазами. Ей он посвятил поэтический цикл «Снежная Маска». К ней придет Люба и прямо спросит, хочет ли она принять Блока на всю жизнь? Актриса ответит, что нет. Потом будет певица Андреева-Дельмас, его «Кармен» - так назывался следующий цикл любовной лирики Блока и его сумасшедший роман, в котором поэт, по воспоминаниям Любы, имел небывалый для него синтез любви - физической и духовной. Но вообще его больше манили «женщины Достоевского». Перед Настасьей Филипповной, «которая - страшное воплощение самой жизни - всегда неожиданной, противоречивой», меркнут и блекнут барышни Тургенева и великие женщины Толстого.
Хотя чаще всего его подругами были проститутки. Они точно не были «Прекрасными Дамами», поэтому с ними можно иметь дело. «О чем задумались, интересный
мужчина?» - спрашивает одна из них (это воспоминание одного из друзей поэта). Просит угостить портером, садится на колени к Блоку. Он не гонит ее. Наливает вина, гладит нежно, как ребенка, по голове, о чем-то ей говорит.
О чем? Да о том же, что и всегда. О страшном мире, о бессмысленности жизни. О том, что любви нет!

А другой современник рассказывал еще об одной «незнакомке» с именем, которую Блок пригласил в номера, выслушал ее историю, оставил 25 рублей «ни за что» потрясенной женщине, поцеловал руку и попрощался.

Анна Ахматова говорила, что Блок вообще «дурно», неуважительно относился к женщинам. И рассказывала, что слышала порознь от двух подруг - красивых, молодых, тех, что из породы соблазнительниц, как они, проводя в разговорах с ним ночь, в решительную минуту слышали его страшное «прощайте!» - и он убегал.

Из чего складываются сотни таких странных встреч? Из его тоски, грез, жалости и вечного поиска того, чего, наверное, нет на земле. «Хочу святого, тихого и белого»,- говорил. А на вопрос, кто она есть, его Прекрасная Дама, отвечал: «Я чувствую ее как настроение... Думаю, можно ее увидеть, но не воплощенную в лице. Только минутно можно увидеть только тень ее». Может, поэтому женщины его обожали.

Поклонницы обцеловывали ручку двери поэта, собирали - не поверите! - следуя за ним, окурки и прятали в заветную коробочку, в подоле платья одной из дам до последнего ее дня были зашиты двенадцать перевязанных алой ленточкой писем Блока. Наверное, именно потому, что поклонялся он Прекрасной Даме, той самой, которой каждой хочется быть, или затронул те тончайшие струны в их душах, которых никто из мужчин не слышал...

Люба пустоты своей жизни заполняла проще. Пробовала себя в актрисах. Сердечных друзей ее мужа, поэтов, сменил «актеришка» - Константин Давыдовский. Именно от него родит Любовь Дмитриевна сына, которого, что интересно, Блок взаправду ждал. «Раз у нас детей нет, он будет наш общий». Когда мальчик появился на свет, счастливый, сам выбрал ему имя Дмитрий - в честь Менделеева. «О чем вы думаете?» - спрашивали его тогда. «Как его теперь... Митьку... воспитывать». Воспитывать, увы, не пришлось. Через восемь дней мальчик умер, что стало для Блока большим ударом. Нет, что-то было в том времени и в тех людях удивительное. Когда уже перед смертью Блока у его поэма «Двенадцать», апологетика перемен, обернулась личной драмой. Интересный штрих, кстати: сам адмирал Колчак - нынче всеобщий любимец, романтичный герой, интеллигент, честь и совесть России - так оценит поэму: «Если возьмем Петроград, первым делом повесим Блока».
Так вот, не все однозначно в этой жизни. «Уюта - нет, покоя - нет», - скажет он стихами и о своей жизни. Голод, нищета. Оставлен друзьями, разграблено Шахматово, где начинался их роман с Любой.
Ах, Люба, Люба! Где она? Кроме трудного быта, у них мало чего осталось общего... «Но я не могу с ней расстаться и люблю ее», - напишет Блок незадолго до смерти. А чуть раньше скажет: «У меня не сто-двести-триста (или больше?) женщин, а всего две: одна - Люба, другая - все остальные
Крестьянка, апрель 2015

[300x12]