Схлынь, оторвись кровавой коркой с лица,
выкипи до конца,
пузырьками ядовитыми поднимись со дна,
чтобы суть стала видна.

Гол, смел, бел, как белы сотни других тел,
я был, буду, когда ты смоешься,
ну чего ты смеешься?
Завтра ты удвоишься,
и больше уже по-старому не споешься.

Так чего мне ждать,
к кому прирастать корнями,
когда я ночами и днями,
точней говоря – всегда
думаю только о том,
как тебя отодрать?
Сумасшедший дом
получается,
впрочем, такое тоже случается,
только кажется бредом, а не стыдом.

Вырвать и уничтожить, боже,
отмыть с кожи,
посадить на ножи –
выронить из души.

Вырвешь – и что от тебя останется, одни
безумные по своей оторванности от мира сны. Они
образуют ландшафты твоего дна.
Это как если выблюешь кровь – будешь бледна и на гемоглобин бедна.

Вырвешь – да кто ты будешь, потерянный для общества человек,
не смеющий поднять век.
Другие люди помнят тебя – а потом забудут,
забудут глаза твои, краше любого чуда,
забудут слова твои, подобные благословению и бичу,
жить как трепачу, а не как великому толмачу –
и разве это то, чего ты хочешь? Вот я этого не хочу.

Ну и ладно.
Я все равно тебя вытяну из себя – и растопчу.