Кайся, руки твои обнимают чужую шею –
ни капли любви; кайся;
тебе говорят все: ты хорошеешь,
в платок сморкайся и
смейся,
они не знают, насколько
грязи
много
в том, откуда ты вырастаешь,
а ты-то знаешь.
Кайся, когда режешь руки, а потом кровь смываешь,
резать руки сегодня в моде,
кайся, когда лицо свое умываешь –
а следы бреда
с него до обеда
никак не сходят,
и ты с таким вот лицом жизнь свою коротаешь,
и взгляды больные вокруг метаешь,
о чем ты, скажи, мечтаешь?
Кайся, когда целуешь чужие губы,
губишь, не любишь – бросишь,
получаешь всё, чего ни попросишь,
оправдываешь себя: им бы мглу бы
в их ясные очи, а то, мол, очи-то слишком ясные,
я таких терпеть не могу в своих запястьях,
я таких заковываю в гробы –
кайся, они с ума сходят с твоей волшбы,
а потом прорастают сквозь холодный слой
стеблями, деревьями, которые вырастут кораблями,
а ты и не знаешь об этом! Пой,
пой, кайся, кровавой коркой на губах спекайся,
а потом стирайся из их головы,
точнее, думай, что стираешься,
но однажды ты доиграешься,
и гроб скажет, что он к твоим визитам привык,
так что слишком не увлекайся,
кайся,
прежде чем броситься вниз или написать стих –
кайся,
гнев бога был очень силен, но теперь стих,
так что не пресмыкайся,
просто подойди к нему – и обними.
Слышишь, как у него в груди боль шумит? –
это те самые корабли штормит.