трубач, послушай, у меня было двадцать тысяч людей, каждый из них помнил мое имя и кличку каждого из моих четырех псов. теперь уже поздно говорить им – стойте, вернитесь, где вы и ваши голубые глаза? – их голубые глаза жемчугом на морском дне. что поделать, поцелуям не дано воскрешать из пыли.
трубач, вот ты – музыкант, а я – никто. если я покроюсь пылью, я стану статуей или книжным шкафом, но никак не деревом, а ведь стоило бы – деревом; или морем. мне говорят (люди, а также свои мозги), что я не поэт, я сам про себя листьям шепчу прозой, но хочется доказать: я тоже на что-то гожусь. трубач, ты играешь музыку, это сложно и почетно, и ты годишься. а слова знает любой идиот.
я – это любой идиот.

соль, трубач, в каждом из нас есть крупинка соли и капля воды, мы вместе – большое море, до краев наполненное реквиемом дикой езды и отзвуками образов. я танцую плохо, я ничего не умею, волны несут меня, как бревно, иногда вода попадает мне в рот, и даже это ничему меня не учит, сердца дорогих людей растворились в секундах. послушай, если бы я мог, я бы поцеловал каждую жемчужинку, напоминающую о них. я бы дал каждой – имя, каждой – возраст, каждой – частичку жизни и любви.
но что толку целовать бездушные камни, не думаю, что имеет смысл верить, что отблески в их глубине – это лица; двадцать тысяч жемчужин, трубач – не слишком ли длинные бусы?..

до - ре диез - соль, я иду танцевать, трубач.


Про платья номер два, которое не хотел выставлять, а потом плюнул. Потому что всё равно всякий мусор свой словесный выставляю. К тому же вниз прокручивает не такой большой процент, и еще меньший процент откроет стих под катом, да еще и после прозы, так что вообще непонятно, что это стих и что он тут делает.
А он, господа, на память. Когда буду собирать все свои буквы в одно место и классифицировать - тогда, наверное, порадуюсь, что оно здесь есть. *начинает ностальгировать* в конце концов, на лиру почти все мои стихи, ну, и с самого начала так было, еще с две тыщи мохнатого года, когда я, длинноволосый, неразвращенный и наивный, в первый раз завел себе эту ужасную коварную штуку под кодовым именем блог.
Раз уж я развел тут слюни-сопли прозой, и эти слюни-сопли никак нельзя впихнуть под гордое слово "аннотация и авторские примечания", то, пользуясь моментом, напишу еще. В данный момент при наличии младших отпрысков человечества, которые бы сподобились спросить у меня моего благословенного совета на тему дяденька-дяденька, господин непонятного пола, а не завести ли мне блог? - ой, я даже бы не нашелся, что ответить.
Меня бы просто перекосило и вырвало. =)
Потому что, с одной стороны, конечно, неповторимый социальный опыт влюбленного самолюбования и обсасывания своей тупости со всех, чтоб ее, сторон, со всеми вытекающими психологическими последствиями, чем сознательнее личность, тем больше поледствия, ну так оно всегда. С другой стороны - господи, да на хуя такой опыт, к черту. К черту, к черту, к черту, тьфу-тьфу-тьфу.

А теперь, господа, мужественно дошедшие до этого момента - прошу вас, вот он, стих.

Как быть красивой - (бонусное название, да. Скрытая реклама.)


Она идет, и грязь не касается ее платья; да вроде бы ничего ее не касается,

а то, что касается – не считается,

а те, кого она целует и берет в объятья –

те за ее руки в страхе хватаются,

мол, только не уходи,

продолжай биться в моей груди.



Каждое утро она умывается, видит свое отражение в мутном зеркале –

и думает: как же вы все меня издергали, как же вы меня исковеркали,

но то, из-за чего она так мается,

сердцебиением называется,

и никак не вытащить этого изнутри.

Иногда она так влюбляется, как будто у нее не одно сердце, а целых три.



Смотри! – она говорит возлюбленному, ее красотой погубленному,

смотри, оно колышется во мне, оно во мне мечется,

– скажи, как это правильно пишется?

скажи, это как-нибудь лечится?

Смотри-смотри! – она повторяет, как будто не в силах правильно донести.

Смотри-смотри! – а он и так не в силах взгляд от нее отвести.



Все думают про нее: какая хорошая,

когда приходит – комнату осеняет,

одним присутствием снимает любое проклятье;

и как она справляется со своей ношею,

не ноет, не кричит, ни на кого не пеняет.



Она идет, и грязь как будто не касается ее платья –

она их каждый день меняет.