если я попытаюсь стать чем-то другим, я сам же себе не дам.
Я буду цепляться за полы своей ночнушки: ну друг мой, неужто ты бросишь меня вот так? посмотри, у меня не лице разводы, следы разводов, и ни одного отпечатка брака. имущество мужа по контракту достанется вашей матери.
Ночнушка рвется, я босиком иду дальше, и я же падаю в грязь.

Кто ты такой, чтобы так поступать со мной? – кричу я себе вслед, но я не оборачиваюсь, я иду дальше, слабее, слабее, слабее. Я, оставшийся в слякоти, еще жив. Когда я стоял, я был красив, теперь же, измазанный грязью, тихо гнию. Велико искушение упасть на колени и умыть свое лицо своими слезами. Поцеловать, обнять, не дать умереть.

Но жалость к себе осталась в гниющем мне.

Я удивленно смотрю на то, как я умираю.

Ночнушка рвется, тот, кто лежит в грязи, утыкается в нее лицом, как будто любит меня больше всех на свете, и шепчет свои молитвы, но они больше не действуют, не действуют. Я же вижу, что не действуют, я ведь по-прежнему умираю в грязи, я стою и смотрю на то, как я умираю в грязи, и ничего не делаю, потому что не знаю, что.

Мне почему-то не хочется смотреть до самого конца, страшноватое зрелище – смерть себя, меня ждет горизонт и дешевые иностранные кафе.

В ближайшем магазине я покупаю джинсы и выбрасываю ночнушку на ветер, оставляя себе лишь кусок, что ношу у сердца. Остальное поймает тот, кто лежит в грязи, если только еще не сдох, впрочем, если сдох, то запах моего тела откроет его глаза и он снова поползет за мной.

А куда мне еще-то ползти.

По грязи-то.