Когда твои семена взойдут по весне,
моя-маленькая,
моя-хорошая,
я буду гладить руками твои побеги подросшие
и петь гимны луне.
А ты будешь приносить свою тяжелую ношу
прямо мне.

И не волнуйся, я всё упрощу,
я всё прощу.
И ношу твою сниму со спины и по воде пущу.

Может быть, только где-нибудь в глубине
надеясь, что ты простишь и мне.

А потом тот, который далёк и темноволос,
в очередной раз не примет меня всерьез,
промолчит про меня, что я юн, что я глуп,
и я коснусь в забытьи краешка своих губ

и улыбнусь

он будет думать, что я просто ему снюсь,
и я буду сниться каждому его дню.

Прости, моя-милая, что я говорю, а ты спишь и не слушаешь;
он – далеко и неправда, а ты – близко и настоящая.
Если и есть равно-душие, то мы с тобой давно поделились душами,
поэтому часть твоей души, прости уж, как я – душевноболящая.

Моя-добрая, моя-красавица,
тяжесть его дыхания как пепел на моем надгробии.
А в тебе мне даже омут нравится,
я влюблён в любое тебя-подобие.

Но однажды
ветер распахнет все мои окна.
Но однажды
ветер украдёт у меня душу.
И мир, который далёк, но
в который хочет попасть каждый,
увёдет меня за собой наружу.

и тогда,
моя-маленькая,
моя-как-я-смелая,
я поменяюсь с богом телами,
я поменяюсь с бесом делами,
и, будь спокойна, уж я-то всё сделаю,
как надо,
чтобы организовать карнавал в этом бедламе

я отпущу свои руки и губы свои - на волю,
и призраков своих тоже я отшвартую,
потому что мне кажется: если я его поцелую,
то буду доволен.

когда ты найдешь меня среди толпы,
я буду целовать людей, глаза которых закрыты,
(но на самом деле они слепы),
я буду почти неживой и почти убитый,
я буду заклеивать всем губы пластырем для стопы.

Ты будешь кричать: очнись, ты целуешь пыль,
упавшую с крыши! Окстись, смутьян,
будь же благоразумен!

Но прости, я не услышу, поглотив не одну бутыль,
и я буду совсем безумен
ну и, может, немного пьян.