кажется, я больше не могу писать искренне. у меня стоит какой-то блок. это ни черта не личный дневник - это дневник ради публики.

попробуй, выдави из себя слово правды о своем состоянии - это вызов самому себе, который я не могу принять. я могу писать только стихами, и то неправду, правда собирается из осколков отдельных фраз, плюс недомолчание и недоговорение, обрывки моей тишины и моей словесности в асечных диалогах и в разговорах (я никогда не думал, что самым интересным разговором с начала года признаю разговор с дарской, и хотя мне не слишком хочется называть ее по фамилии, хочется нежнее, но алена - совсем не то).

иногда мне страшно, очень страшно, и знаешь, чего я боюсь? я боюсь, в принципе, только одного: что я недостаточно мастер, я недостаточно гениален, я всегда буду недостаточно, но если эта недостаточность превышает все мыслимые пределы, то это как разрыв посреди листа: ты хватаешься за края и пытаешься их стянуть, и из дыры так и хлещет, и хлещет вечность.

а ведь для танцев на снегу нужно счастье, а не только натренированные пальцы рук. секрет успеха в признании этого успеха внутри себя. секрет любви к себе просто в любви к себе.

мир хочет от меня, чтобы я был; не люди, нет, с людьми у меня вечно странные, непонятные мне отношения (дружба идеальных собеседников, наверное, единственная понятная мне форма отношений, признанная мною до конца и с легким отмытым сердцем), а именно мир, мир, я любил его в детстве и знал, что он тоже, а сейчас я вечно боюсь, что мир решит, что я недостаточно. ведь по его физиономии никогда ничего однозначно сказать нельзя, а разговариваем мы только знаками: я ему подмигиваю, а он меня качает, как ребенка на руках, и тогда у меня небо в глазах кружится.

иногда я на него дую, как на воду, из осторожности, а иногда на него дую, как на книгу в пыли, чтобы сдуть пыль;

а когда я танцую, я дую в него, как во флейту, и тогда он поет мне, поет мне, и тогда вечность во мне начинает ему подпевать - и - мне хочется жить.

наивная вера в Друга, который есть.