Мои стены шептались о важном, тайком кривясь за моей спиной,
и свет преломляя, сотни бумажных журавликов стаей ввысь
поднимались, и звук их полета был звонкий и был цветной;
шли узорами швы, приносили свой дар волхвы.

Но такой распорядок мира, конечно, долго прожить не мог.
Если в стенах проделать дыры по квадрату, то дом тюрьмой
обернется, и узник-птица, ослепленный мирской чумой,
позабудет свой путь домой – был он певчий, а стал немой.

Был он быстрый, а стал хромой, был он мой, ну а стал не мой,
дверь никто мне не открывает –
так бывает,
странно, но так бывает.

Я сижу, прислонившись к стенке, выбираю, какой бы знак
нацарапать каким оттенком, чтобы фразу сложить: «дурак
никогда ничего не делает просто так, с кончика хвоста
до волос макушки воспротивясь мысли, что он простак».

И зачем мне царапать это, да бог бы знал, просто чтоб царапать.
Петь себе, что еще не спето, различать, где восток, где запад,
что мне делать еще в безделье, одному, без тебя, немому,
хмур, как утренний понедельник, мрачен, как пилигрим без дома.

Был я звонок, теперь же звук
извлекаю лишь пляской рук,
да и он так похож на стоны.

Я сижу, прислонившись к стенке, я не думаю ни о чем,
я уткнулся в свои коленки, оперся на свое плечо.

И тюрьмы своей не ломая, я плечами лишь пожимаю:
говорят, здесь тепло, как в мае, только нету теплообмена.
Потеряю тебя, я знаю; сотню песен тебе на смену
бог мне дал, ну а я внимаю лишь тому, о чём шепчут стены.