Кричу на пальцы: какого лешего, где шляется вдохновение, которое бы спасло? Не найдя его, я становлюсь бешеным и кусаю хвосты ускользнувших слов. Ну приди ко мне, ну пожалуйста, ну отвори дверь и впусти в меня холод, не ведай жалости, словно зверь, и не умерь мой пыл, а раздуй мой голод, не отказывай мне в этой малости, ведь теперь мои мысли совсем слепы и не помнят, какого я пола. Расцарапай меня до крови, до настоящего, чтобы из-под покрова лжи – и тут я, чтобы слышалось в моем зове, что я пропащий, что стреляю я вхолостую.
Может быть, желание и сбылось: кто-нибудь услышит и придет, несмотря на злость, например, вдохновение. Оно – мой самый любимый теперь гость, который диктует стихотворения.
Что-то я запамятовал, какое нынче у нас число; тысячу лет я не колдовал, а тут взялся за свое ремесло, и что же? – холод под кожей, ни грамма смысла, только путаю числа, и растерянность лишь на роже, мол, как же так, пальцы, неужто забыли, как колдовать, кто же на меня тогда вообще позарится, если я бесполезен, как гнилая трава?
И ты, ты сидишь рядом и смотришь с добром, не плюешься ядом, не гремишь, как гром, и я смущаюсь под твоим взглядом и пью ром, и говорю – давай расскажу тебе про звезды, покрытые серебром, которые с ума сводят, и про всякое, которое у меня в груди, и шепчу вдохновению: не подведи! – а оно подводит.
И ничего, вроде, а как обидно, как будто открыли в тебе невежество, как будто снова забыл число. И тогда я впадаю в бешенство, не найдя в себе нужных слов.