Боже, дай мне сил не убиться прямо на месте, сгорев от стыда, пустив пулю в висок, застрелившись позорно, не вынеся этого бреда. Но сиё поведенье не делает чести, и я слишком горда, чтобы прятать свой труп под песок, обрезать волосок, за который держусь, уж простите покорно, мой муж еще не обедал, а потому мне нужно ему: приготовить салат, и нарезать хурму, чтобы муж мой был рад, чтобы если меня вдруг посадят в тюрьму за убийство себя, за такой маскарад, чтобы было чем ужинать в нашем дому.
Неприветлив оскал, недовыпрямлен стан, я совсем недостойна ваших похвал, и своих недостойна я тоже, о Боже, мне тяжко, за что же, за что же мне дан и талант (бить тарелки и чашки), и умение видеть проблему, я тоже инфанта, под звуки курантов я снова стою на пороге извечного ужаса – выйди на улицу, мама, там страшно и холодно, там отчаянье кружится, держится за руку, снова цепляется к платью, и хочет в объятья меня заключить, разделив со мной муку и скуку бессмертного, это так страшно, поверь, это рвет твое сердце на части, а впрочем, неважно, увы, не избегнем отчаянья пасти, и себя на осколки деля не из-за, а для, ты поймешь – ничего в этом нет от того корабля, на котором плывет наше счастье.
Боже, дай же мне сил плюнуть в морды врагам, наступая на них, как на пешки уродов, и смело спасая две сотни народов, я вволю позволю топтаться ногам, только ты-то не мешкай, танцуй вслед за мной, ведь иначе мой тыл не прикрыт, и тем паче опасно вводить в заблуждение всех, будто труп мой еще не зарыт – он зарыт между глин, и безжизненность эта наполнена горем, и над ним – прибережный песок цвета ваших седин, слава богу, что там рядом море и пляж невысок, я же всё же пустила ту пулю в свой бедный висок, напоследок соснув на часок и едва лишь успев приготовить салат с бергамотом (и всё пополам), чтобы муж пришел после долгой работы и знал: что смогла – то ему отдала.