Какой, к чертям, гениальности
ты ожидаешь, когда я умер.
Еще не сдох, но, поверь мне, к тому был близок.
Взородальности
тебе не хватает, а в сумме
тебе не хватает многого.
Сверху, снизу,
с боков тоже можно сбавить,
во лбу – прибавить.
Меня-то ты, хромоногого,
возвестила достойным приза,
мол, я так непонятен.
Прости, но быть для тебя маркизом –
антураж неприятен.
Если бы еще все твои сюрпризы
были от слова «сюр» –
может, я бы и простил тебе, что они грязь да мусор.
Но ты думаешь, что я балагур,
что я молодой и русый –
а я бледен и немощен, как старуха,
глух на правое ухо
и давно не люблю лямур,
слыша вместо него «гламур»,
а может, дело тут не во мне, кто знает.
Но в общем, этого не прощу я.
Самое левое око щуря,
вижу я сквозь бетон, там дыра сквозная,
и я недоволен тем, что вижу.
Ближе
смотреть не хочется. Основная
проблема, что я всё запихаю в слово.
Не у многих фантазия тут здорова,
а у меня-то совсем больная.
Да и сам я, наверно, болен,
совершенно лишён нормальности.
Может, дело опять в банальности
и с ума я сошел от боли,
а может быть, просто в реальности,
в которой был некоторым образом обездолен.
Столько умненьких раскатало губу
и по жизни, не только на домашнем обеде –
и пожелало соблюсти формальности.
Поэтому, видишь, девочка, я лежу в гробу
и мой лоб бледен –
так что не жди от меня гениальности.