[700x455]Подобное душевное безразличие, вне всякого сомнения, отличает только
закоренелых развратников.
Де Сад. "
Я родился в 1927 году - единственный сын небогатых англичан, которым до
самой смерти не удавалось вырваться за пределы тени уродливой карлицы,
королевы Виктории, причудливо простершейся в грядущее. Закончил школу, два
года болтался в армии, поступил в Оксфорд; тут-то я и начал понимать, что
совсем не тот, каким мне хотелось бы быть.
Что генеалогия моя никуда не годится, я выяснил давным-давно. Отец -
бригадный генерал, причем вовсе не благодаря выдающимся профессиональным
качествам, а просто потому, что достиг нужного возраста в нужный момент;
мать - типичная жена будущего генерал-майора. А именно: она никогда ему не
перечила и вела себя так, будто муж следит за ней из соседней комнаты, даже
если он находился за тысячи миль от дома. Во время войны отец наезжал редко,
и мало-мальски привлекательный образ, выдуманный мною, пока он отсутствовал,
всякий раз приходилось подвергать генеральному пересмотру (каламбур
неуклюжий, но точный) в первые же дни его побывки.
Как любой человек не на своем месте, он жить не мог без банальщины и
мелочной показухи; мозги ему заменяла кольчуга отвлеченных понятий:
Дисциплина, Традиции, Ответственность... И когда я осмеливался возразить ему
- что бывало очень редко, - он принимался утюжить меня сими священными
словами, как какого-нибудь зарвавшегося лейтенантика. А если жертва и тут не
падала замертво, давал волю рыжему цепному псу - гневу.
По преданию, наши предки эмигрировали из Франции после отмены Нантского
эдикта - благородные гугеноты, дальние родственники Оноре д'Юрфе, автора
"Астреи" (бестселлера семнадцатого столетия). С тех пор никто в семье -
исключая постоянного корреспондента Карла II
Тома Дюрфея {Томас Дюрфей (1653-1723) - модный литератор, состоял в
переписке с множеством "сильных мира сего".}, родство с которым не менее
сомнительно - не проявлял склонности к творчеству: поколения военных,
священников, моряков, помещиков сменяли друг друга, разнясь покроем одежд,
сходясь в разорительном пристрастии к азартным играм. Двое из четверых
сыновей моего деда не вернулись с первой мировой; третий выбрал самый пошлый
способ разделаться с наследственностью и сбежал в Америку от карточных
долгов. Отец - младший отпрыск, обладающий всеми достоинствами, какие
привыкли приписывать старшим, - всегда говорил о нем как о мертвом, но как
знать, может, он еще жив, а у меня по ту сторону Атлантики имеются
двоюродные братцы и сестрички.
В старших классах я понял, что жизнь, которая мне по душе, не вызовет в
родителях ничего, кроме огульного неприятия, а изменить их взгляды, увы,
невозможно. Я делал успехи в английском, публиковал в школьном журнале стихи
под псевдонимом, считал Д. Г. Лоуренса самой выдающейся личностью нашей
эпохи; родители же Лоуренса, конечно, не открывали, а если и слышали о нем,
то лишь в связи с "Любовником леди Чаттерли". Некоторые их черты -
эмоциональную мягкость матери, отцовские приступы безоглядного веселья - еще
можно было вынести; но нравилось мне в них совсем не то, чем они сами
гордились. И когда Гитлеру пришел конец, а мне исполнилось восемнадцать, они
уже стали для меня просто источником средств. Благодарность я им выказывал,
но на большее меня не хватало.
Я вел двойную жизнь. В школе у меня была не слишком выгодная в военное
время репутация эстета и циника. Но Традиции и Жертвенность гнали меня в
строй. Я уверял всех - и директор школы вовремя поддержал меня, - что
университет может и подождать. В армии двойная жизнь продолжалась: на людях
я играл тошнотворную роль сына бравого генерала Эрфе, а в одиночестве
лихорадочно поглощал толстые антологии издательства "Пингвин" и тонкие
поэтические сборники. Как только смог, демобилизовался.
В Оксфорд я поступил в 1943 году. На второй год учебы в колледже
Магдалины, после летних каникул, во время которых я нанес родителям
наикратчайший визит, отец получил назначение в Индию. Мать он забрал с
собой. Самолет, на котором они летели, - груда железных дров, пропитанных
бензином, - попал в грозу и разбился в сорока милях восточное Карачи.
Оправившись от удара, я почти сразу почувствовал облегчение, вздохнул
наконец свободно. Ближайший родственник, брат матери, жил на своей ферме в
Родезии, и никакие семейные узы теперь не мешали развитию того, что я считал
своим истинным "я". Может, сыновняя почтительность и была моим слабым
местом, зато в новых веяниях я разбирался как никто.
Или думал, что разбирался - вместе с другими умниками, моими приятелями
по колледжу. Мы организовали небольшой клуб под названием Les Hommes
Revoltes {"Бунтующие люди" (франц.). Аллюзия на эссе Альбера Камю "Человек
бунтующий".}, пили очень сухой херес и (в пику шерстяным лохмотьям конца
сороковых) нацепляли темно-серые костюмы и черные галстуки. Собираясь,
толковали про бытие и ничто {"Бытие и ничто" (1943) - библия французского
экзистенциализма, философский трактат Жана-Поля Сартра.}, а свой
изощренно-бессмысленный образ жизни называли экзистенциалистским. Невеждам
он показался бы вычурным или жлобским; до нас не доходило, что герои (или
антигерои) французских экзистенциалистских романов действуют в литературе, а
не в реальности. Мы пытались подражать им, принимая метафорическое описание
сложных мировоззренческих систем за самоучитель правильного поведения.
Наизусть зазубривали, как себя вести. Большинству из нас, в духе вечного
оксфордского дендизма, просто хотелось выглядеть оригинальными. И клуб давал
нам такую возможность.
Я приобрел привычку к роскоши и жеманные манеры. Оценки у меня были
средненькие, а амбиции чрезмерные: я возомнил себя поэтом. На деле ничто так
не враждебно поэзии, как безразлично-слепая скука, с которой я тогда смотрел
на мир в целом и на собственную жизнь в частности. Я был слишком молод,
чтобы понять: за цинизмом всегда скрывается неспособность к усилию - одним
словом, импотенция; быть выше борьбы может лишь тот, кто по-настоящему
боролся. Правда, воспринял я и малую толику сократической честности,
полезной во все времена - именно она стала важнейшим вкладом Оксфорда в нашу
культуру. Благодаря ей я с грехом пополам усвоил, что бунт против прошлого -
это еще не все. Как-то я наговорил друзьям множество гадостей об армии, а
вернувшись к себе, вдруг подумал: то, что я с легкостью высказываю вещи, от
которых моего покойного отца хватил бы кондрашка, вовсе не означает, что я
избавился от его влияния. Циником-то я был не по природе, а по статусу
бунтаря. Я отверг то, что ненавидел, но не нашел предмета любви и потому
делал вид, что ничто в мире любви не заслуживает.
Всесторонне подготовленный к провалу, я вступил в большую жизнь. В
отцовской кольчуге абстракций не было звена под названием Бережливость; его
счет у Лэдброка {Крупная тотализаторная фирма в Лондоне.} достигал комически
больших размеров, а траты были грандиозны, ибо, ища популярности, он
восполнял недостаток обаяния избытком спиртного. Того, что осталось после
нашествия законников и налоговых инспекторов, на жизнь явно не хватало. Куда
бы я ни пытался устроиться - в дипкорпус, на гражданскую службу, в
Министерство колоний, в банки, в торговлю, в рекламу, - любая работа
казалась слишком пресной и элементарной. Я прошел несколько собеседований.
И, коль скоро не собирался проявлять того щенячьего энтузиазма, которого у
нас требуют от начинающего чиновника, никуда не был принят…
В конце концов, как и до меня - многие выпускники Оксфорда, я написал
по объявлению в "Таймс эдьюкейшнл саплмент" {Приложение к газете "Таймс" по
проблемам образования.}…
ШКОЛА ЛОРДА БАЙРОНА, ФРАКСОС
Школе лорда Байрона (Фраксос, Греция) с октября месяца требуется
младший преподаватель английского языка. Семейных и не имеющих высшего
образования просят не беспокоиться. Знание новогреческого не обязательно.
Жалованье 600 фунтов в год в любом эквиваленте. Контракт заключается на два
года с последующим возобновлением. Плата за питание взимается в начале и в
конце контрактного срока.
Прилагаемый проспект конкретизировал объявление. Фраксос - остров в
Эгейском море, милях в восьмидесяти от Афин. Школа лорда Байрона - "один из
известнейших пансионов Греции, который ориентируется на традиции английского
среднего образования", - отсюда название. Ученикам и преподавателям, похоже,
предоставляются все мыслимые удобства. Учитель дает не более пяти уроков в
день.
- У этой школы великолепная репутация. А сам остров - просто рай
земной.
- Вы что, там бывали?
Ей было лет тридцать. Прирожденная старая дева, до того
непривлекательная, что в своих модных тряпках и обильном макияже выглядит
просто жалкой, будто незадачливая гейша. Нет, она не бывала, но все так
говорят. Я перечитал объявление.
- Что ж так поздно спохватились?
- Ну, если мы правильно поняли, они уже приглашали кого-то. Не через
нас. В итоге - скандал за скандалом. - Я снова заглянул в проспект. -
Вообще-то мы раньше с ними не работали. Так что сейчас просто оказываем им
любезность. - Она искательно улыбнулась; передние зубы явно крупноваты. В
самых утонченных оксфордских традициях я пригласил ее позавтракать.
Дома я заполнил бланк, который она принесла в кафе, сразу же вышел и
опустил его в почтовый ящик. По необъяснимой причуде судьбы, в тот же вечер
я познакомился с Алисон.
Я не коллекционировал победы, но к концу учебы от невинности меня
отделяла по меньшей мере дюжина девушек. Я не мог нарадоваться на свои
мужские достоинства и на то, что влюбленности мои никогда не затягивались.
Так виртуозы гольфа в душе относятся к игре чуть-чуть свысока. Играешь
сегодня или нет - все равно ты вне конкуренции. Большинство романов я
затевал на каникулах, подальше от Оксфорда, ибо в этом случае начало нового
семестра позволяло под удобным предлогом сбежать с места преступления.
Иногда следовала неделя-другая назойливых писем, но тут я запихивал
бесприютное сердце обратно, вспоминал об "ответственности перед собой и
окружающими" и вел себя как настоящий лорд Честерфилд. Обрывать связи я
научился столь же мастерски, как и завязывать их.
Все это может показаться - да и вправду было - холодным расчетом, но
двигало мной не столько бессердечие как таковое, сколько самолюбивая
уверенность в преимуществах подобного образа жизни. Облегчение, с каким я
бросал очередную девушку, так легко было принять за жажду независимости.
Пожалуй, в мою пользу говорит лишь то, что я почти не врал: прежде чем новая
жертва разденется, считал своим долгом выяснить, сознает ли она разницу
между постелью и алтарем.
Но позже, в Восточной Англии, все перепуталось. Я начал ухаживать за
дочерью одного из старших учителей. Она была красива английской породистой
красотой; как и я, ненавидела захолустье и охотно отвечала мне взаимностью;
я с опозданием понял, что взаимность небескорыстна: меня собирались женить.
Я запаниковал: элементарная телесная потребность грозила сломать мне жизнь.
Я даже едва не капитулировал перед Дженет, круглейшей дурой, которую не
любил и не мог полюбить. С оскоминой вспоминаю бесконечную июльскую ночь
нашего прощания: попреки и завывания в машине на морском берегу. К счастью,
я знал - и она знала, что я знаю, - что она не беременна. В Лондон я ехал с
твердым намерением отдохнуть от женщин.