Медленно кивнув, Чарли погрозил заскорузлым пальцем. Принял
вертикальное положение и, пошатываясь, скрылся.
- До чего мил.
Она разглядывала ладонь.
- Ты вот сидел два с половиной года в японском лагере для
военнопленных?
- Нет. С какой стати?
- Чарли сидел.
- Бедный Чарли.
Мы помолчали.
- Пускай австралийцы жлобы, зато англичане - пижоны.
- Ты не...
- Я над ним издеваюсь, потому что он влюблен в меня, и ему это приятно.
Но другим запрещаю издеваться над ним. В моем присутствии. - Опять молчание.
- Прости.
- Ладно, проехали.
- Так ты ничего не сказала про завтра.
- А ты ничего не сказал про себя.
Постепенно, хоть я и обиделся на преподанный мне урок терпимости, она
заставила меня разговориться: задавала прямые вопросы, а мои попытки
отделаться пустыми фразами пресекала. Я рассказал, что значит быть
генеральским сынком, рассказал об одиночестве - на сей раз гонясь не столько
за тем, чтобы произвести впечатление, сколько за тем, чтоб объяснить
подоходчивей. Мне открылось, во-первых, что за бесцеремонностью Алисон -
знание мужской души, дар виртуозного льстеца и дипломата; и во-вторых, что
ее очарование складывается из прямоты характера и веры в совершенство
собственного тела, в неотразимость своей красоты. Порою в ней проявлялось
нечто антианглийское - достоверное, истовое, неподдельно участливое. Наконец
я умолк. Я чувствовал, что она наблюдает за мной. Выждал мгновение и
посмотрел. Спокойное, задумчивое лицо: ее словно подменили.
- Алисон, ты мне нравишься.
- И ты мне, наверное. У тебя красивые губы. Для пижона.
- Ни разу не был знаком с девушкой из Австралии.
- Англик ты мой.
Осталась гореть лишь тусклая лампа, и парочки, доведенные до нужного
градуса, как обычно бывает, расположились где придется, в том числе и на
полу. Выпивон вступил в заключительную стадию. Мегги куда-то пропала. Чарли
дрых в спальне. Мы танцевали, все теснее прижимаясь друг к другу. Я
поцеловал ее волосы, потом шею; она сжала мне руку и придвинулась еще ближе.
- Пошли наверх?
- Ты иди. Я приду через минуту. - Она выскользнула из моих объятий, и я
пошел к себе. Через десять минут она появилась. Хитровато улыбаясь, стояла в
дверях, в белом, худенькая, невинная, продажная, грубая, нежная, бывалая,
неопытная.
Она вошла, я захлопнул дверь, мы начали целоваться - минуту, две, в
полной темноте, не отходя от порога. Послышались шаги, двойной
требовательный стук. Алисон зажала мне рот ладонью. Снова двойной стук,
снова. Тишина, сердце. Удаляющиеся шаги.
- Иди ко мне, - сказала она. - Иди, иди.
Проснулся я поздно. Она еще спала, выставив голую коричневую спину. Я
приготовил кофе и принес в спальню, где меня встретил прямой холодный взгляд
из-за края покрывала. Я улыбнулся - безрезультатно. Вдруг она отвернулась и
натянула покрывало на голову. Усевшись поближе, я принялся неуклюже
допытываться, в чем дело, но покрывало не поддавалось; наконец мне надоели
эти похлопывания и увещевания, и я решил выпить кофе. Скоро она села,
попросила закурить. И рубаху, какую не жалко. Смотреть на меня она избегала.
Натянула рубашку, сходила в ванную и снова залезла в постель, отмахнувшись
от меня движением головы. Я сел в ногах и стал наблюдать, как она пьет кофе.
- Чем я провинился?
- Знаешь, сколько мужчин у меня было за эти два месяца?
- Пятьдесят?
Она не улыбнулась.
- Если б пятьдесят, я не мучилась бы с выбором профессии.
- Хочешь еще кофе?
- Когда мы вчера познакомились, я уже через полчаса поняла: если лягу с
тобой, значит, я точно развратная.
- Премного благодарен.
- У тебя такие подходцы...
- Какие?
- Как у дефлоратора-маньяка.
- Детский сад да и только.
Молчание.
- Расклеилась я вчера, - сказала она. - Устала. - Окинула меня
взглядом, покачала головой, закрыла глаза. - Извини. Ты клевый. Ты очень
клевый в постели. Только дальше-то что?
- Меня это как-то не волнует.
- А меня волнует.
- Ничего страшного. Лишнее доказательство, что не надо выходить за
этого типа.
- Мне двадцать три. А тебе?
- Двадцать пять.
- Разве ты не чувствуешь, как в тебе что-то схватывается? И уже никогда
не изменится? Я чувствую. До скончания века буду австралийской раззявой.
- Глупости.
- Хочешь, скажу, чем Пит сейчас занимается? Он мне все-все пишет. "В
прошлую среду я взял отгул, и мы весь день фершпилились".
- Что-что?
- Это значит: "Ты тоже спи с кем хочешь". - Она посмотрела в окно. -
Всю весну мы жили вместе. Знаешь, мы притерлись, днем были как брат и
сестра. - Косой взгляд сквозь клубы табачного дыма. - Где тебе понять, что
это такое - проснуться рядом с типом, с которым еще вчера утром не была
знакома. Что-то теряешь. Не то, что обычно теряют девушки. Нет, еще плюс к
тому.
- Или приобретаешь.
- Господи, да что тут можно приобрести? Может, просветишь?
- Опыт. Радость.
- Я говорила, что у тебя красивые губы?
- Не раз.
Она затушила сигарету и откинулась назад.
- Знаешь, почему мне сейчас хотелось зареветь? Потому что я выйду за
него. Как только он вернется, я за него выйду. Большего я не заслуживаю. -
Она сидела, прислонясь к стене, в рубашке, которая была ей велика, тонкая
женщина-мальчик со злобным лицом, глядя на меня, глядя на покрывало,
окутанная безмолвием.
- Это просто черная полоса у тебя.
- Черная полоса начинается, когда я сажусь и задумываюсь. Когда
просыпаюсь и вижу, кто я есть.
- Тысячи девушек скажут тебе то же самое.
- А я - не тысячи. Я - это я. - Она сняла рубашку через голову и снова
зарылась в постель. - Как хоть тебя зовут-то? Я имею в виду фамилию.
- Эрфе. Э-Р-Ф-Е.
- А меня - Келли. Твой папка правда был генерал?
- Правда был.
С несмелой издевкой "козырнув", она протянула загорелую руку. Я
придвинулся.
- Думаешь, я шлюха?
Может, именно тогда, глядя на нее вблизи, я и сделал выбор. И не
сказал, что просилось на язык: да, шлюха, хуже шлюхи, потому что
спекулируешь своей шлюховатостыо, лучше б я послушался твою будущую золовку.
Будь я чуть дальше от нее, на том конце комнаты, чтобы не видеть глаз, у
меня, наверное, хватило бы духу все оборвать. Но этот серый, упорный, вечно
доверчивый взгляд, взыскующий правды, заставил меня солгать.
- Ты мне нравишься. Очень, честное слово.
- Залезай, обними меня. Ничего не делай. Только обними.
Я лег рядом и обнял ее. А потом впервые в жизни занялся любовью с
рыдающей женщиной.
В ту субботу она несколько раз принималась плакать. Около пяти
спустилась к Мегги и вернулась со слезами на глазах. Мегги выгнала ее на все
четыре стороны. Через полчаса к нам поднялась вторая жилица, Энн, из тех
несчастных женщин, у которых от носа до подбородка абсолютно плоское место.
Мегги ушла, потребовав, чтобы в ее отсутствие Алисон собрала вещи. Пришлось
перенести их наверх. Я поговорил с Энн. К моему удивлению, она по-своему -
скупо и рассудительно - сочувствовала Алисон; Мегги явно не желала замечать
художеств братца.
Несколько дней, опасаясь Мегги, которую почему-то воспринимала как
заброшенный, но все еще грозный монумент крепкой австралийской добродетели
на гиблом болоте растленной Англии, Алисон выходила из дому лишь поздно
вечером. Я приносил продукты, мы болтали, спали, любили Друг друга,
танцевали, готовили еду, когда придется, - сами по себе, выпав из времени,
выпав из муторного лондонского пространства, раскинувшегося за окнами.