Алисон всегда оставалась женщиной; в отличие от многих английских
девушек, она ни разу не изменила своему полу. Она не была красивой, а часто
- даже и симпатичной. Но, соединяясь, ее достоинства (изящная мальчишеская
фигурка, безупречный выбор одежды, грациозная походка) как бы возводились в
степень. Вот она идет по тротуару, останавливается переходит улицу,
направляясь к моей машине; впечатление потрясающее. Но когда она рядом, на
соседнем сиденье, можно разглядеть в ее чертах некую незаконченность, словно
у балованного ребенка. А совсем вплотную она просто обескураживала: порой
казалась настоящей уродкой, но всего одно движение, гримаска, поворот
головы, - и уродства как не бывало.
Перед выходом она накладывала на веки густые тени, и, если они
сочетались с обычным для нее мрачным выражением губ, похоже было, что ее
побили; и чем дольше вы смотрели на нее, тем больше вам хотелось самому
нанести удар. Мужчины оглядывались на нее всюду - на улице, в ресторанах, в
забегаловках; и она знала, что на нее оглядываются. Да и я привык наблюдать,
как ее провожают глазами. Она принадлежала к той редкой даже среди красавиц
породе, что от рождения окружена ореолом сексуальности, к тем, чья жизнь
невозможна вне связи с мужчиной, без мужского внимания. И на это клевали
даже самые отчаявшиеся.
Без макияжа понять ее было легче. В ночные часы она менялась, хотя и
тут ее нельзя было назвать простой и покорной. Не угадаешь, когда ей снова
вздумается натянуть свою многозначительную маску, усеянную кровоподтеками.
То страстно отдается, то зевает в самый неподходящий момент. То с утра до
вечера убирает, готовит, гладит, а то три-четыре дня подряд праздно валяется
у камина, читая "Лир", женские журналы, детективы, Хемингуэя - не
одновременно, а кусочек оттуда, кусочек отсюда. Всеми ее поступками
руководил единственный резон: "Хочу".
Однажды принесла дорогую ручку с пером.
- Примите, мсье.
- Ты что, с ума сошла?
- Не бойся. Я ее сперла.
- Сперла?!
- Я все краду. А ты не знал?
- Все?!
- Не в лавках, конечно. В универмагах. Не могу удержаться. Да не
переживай ты так.
- Вот еще. - Но я переживал. Стоял как столб с ручкой в руке. Она
усмехнулась.
- Просто хобби.
- Посмотрим, как ты повеселишься, когда тебя засадят на полгода в
Холлоуэй.
Она наливала себе виски.
- Твое здоровье. Ненавижу универмаги. И буржуев, но не всех, только
англиков. Одним выстрелом двух зайцев. Да ладно, расслабься, выше нос. -
Засунула ручку мне в карман. - Вот так. Ты похож на загнанного казуара.
- Дай-ка виски.
Взяв бутылку, я вспомнил, что и она "куплена". Посмотрел на Алисон - та
кивнула.
Пока я наливал, она стояла рядом.
- Николас, знаешь, отчего ты так серьезно относишься ко всяким
пустякам? Потому что ты к себе слишком серьезно относишься. - Одарив меня
поддразнивающе-нежной улыбкой, ушла чистить картошку. И я подумал, что, сам
того не желая, обидел ее; да и себя тоже.
Однажды во сне она кого-то звала.
- Кто такой Мишель? - спросил я наутро.
- Один человек, которого мне нужно забыть.
Об остальном она не умалчивала: о матери, англичанке по рождению,
сдержанной, но деспотичной; об отце, начальнике станции, умершем от рака
четыре года назад.
- Вот откуда мой глупый промежуточный выговор. Всякий раз, как открою
рот, мама и папа начинают лаяться в моей глотке. Наверно, потому я и
ненавижу Австралию, и люблю ее, там несчастна, а здесь тоскую по дому. Я не
порю ерунду?
Она то и дело спрашивала, не порет ли ерунду.
- Раз я гостила у родственников в Уэльсе. У маминого брата. Господи
Иисусе. Там и кенгуру бы запросил пощады.
Правда, во мне ей нравились как раз чисто английские качества. Во
многом оттого, что я был, как она говорила, "культурный". Пит "рыпел",
стоило ей пойти в музей или на концерт. "Да неужели это интереснее выпивки?"
- передразнивала она.
А как-то сказала:
- Знаешь, какой Пит клевый! Хоть и скотина. Я всегда понимаю, что ему
надо, о чем он думает, что имеет в виду. А с тобой ничего не понимаю. Ты
обижаешься, а я не пойму на что. Радуешься - а я не понимаю чему. Это
оттого, что ты англичанин. Тебе мои проблемы незнакомы.
В Австралии она закончила среднюю школу и даже год изучала языки в
Сиднейском университете. Но тут познакомилась с Питом, и "все усложнилось".
Она сделала аборт и переехала в Англию.
- Он заставил тебя сделать аборт?
Она сидела у меня на коленях.
- Он так и не узнал.
- Так и не узнал?!
- Я не была уверена, его ли это ребенок.
- Ах, бедняжка.
- Если его - он был бы против. Если нет - не вынес бы. Так что выход
один.
- А ты разве не...
- Нет, не хотела. Он бы только помешал. - Но, смягчившись, добавила: -
Хотела, конечно.
- И до сих пор хочешь?
Помедлила, дернула плечом.
- Иногда.
Я не видел ее лица. Мы сидели молча, согревая друг друга, остро ощущая
соприкосновение наших тел и все, что значил для обоих разговор о ребенке. В
нашем возрасте не секс страшен - любовь.
Раз вечером мы посмотрели старый фильм Карне "Набережная туманов".
Выходя из зала, она плакала; когда мы легли, заплакала снова. И
почувствовала, что я в недоумении.
- Ты - не я. Ты не так все воспринимаешь.
- Почему не так?
- Не так. Ты в любой момент можешь отключиться, и тебе будет казаться,
что все в порядке.
- Не то чтобы в порядке. Просто терпимо.
- Там показано то, что я думаю. Что все бессмысленно. Пытаешься стать
счастливой, а потом раз - и конец. Это потому, что мы не верим в загробную
жизнь.
- Не умеем верить.
- Когда тебя нет дома, я представляю себе, что ты умер. Каждый день
думаю о смерти. Когда мы вдвоем, ей это поперек горла. Представь, что у тебя
куча денег, а магазины через час закроются. Волей-неволей приходится хапать.
Я не порю ерунду?
- Да нет. Ты говоришь о ядерной войне.
Она курила.
- Не о войне. О нас с тобой.
"Бесприютное сердце" на нее не действовало; фальшь она отличала
безошибочно. Ей казалось, что быть абсолютно одиноким, не иметь
родственников очень неплохо. Как-то, ведя машину, я заговорил о том, что у
меня нет близких друзей, и прибег к своей любимой метафоре - стеклянная
перегородка между мною и миром, - но она расхохоталась.
- Тебе это нравится, - сказала она. - Ты, парень, жалуешься на
одиночество, а в глубине души считаешь себя лучше всех. - Я злобно молчал, и
она, помедлив дольше, чем нужно, выговорила: - Ты и есть лучше всех.
- Что не мешает мне оставаться одиноким.
Она пожала плечами:
- Женись. Хоть на мне.
Словно предложила аспирин, чтоб голова не болела. Я не отрывал глаз от
дороги.
- Ты же выходишь за Пита.
- Конечно: зачем тебе связываться со шлюхой, да еще и не местной.
- Я уже устал от намеков на твою провинциальность.
- Устал - больше не повторится. Твое слово - закон.
Мы избегали заглядывать в провал будущего. Обменивались общими фразами:
вот поселимся в хижине, и я буду писать стихи, или купим джип и пересечем
Австралию. Мы часто шутили: "Когда приедем в Алис-Спрингс..." - и это
значило "никогда".
Дни тянулись, перетекали один в другой. Подобного я не испытывал ни
разу. Даже в физическом плане, не говоря об остальном. Днем я воспитывал ее:
ставил произношение, учил хорошим манерам, обтесывал; ночью воспитывала она.
Мы привыкли к этой диалектике, хоть и не могли - наверное, потому, что оба
были единственными детьми в семье - понять ее механизм. У каждого было то,
чего не хватало другому, плюс совместимость в постели, одинаковые
пристрастия, отсутствие комплексов. Она научила меня не только искусству
любви, но тогда я этого не понимал.
Вспоминаю нас в зале галереи Тейт. Алисон слегка прислонилась ко мне,
держит за руку, наслаждаясь Ренуаром, как ребенок леденцом. И я вдруг
чувствую: мы - одно тело, одна душа; если сейчас она исчезнет, от меня
останется половина. Будь я не столь рассудочен и самодоволен, до меня дошло
бы, что этот обморочный ужас - любовь. Я же принял его за желание. Отвез ее
домой и раздел.
В другой раз мы встретили на Джермин-стрит моего университетского
знакомого Билли Уайта, бывшего итонца, члена нашего клуба бунтарей. Был он
мил, носа не драл, но, пусть и против желания, всем существом источал дух
высшего сословия, избранного круга, безупречных манер и тонкого вкуса. Он
позвал нас в бар, попробовать первых в этом году колстерских устриц. Алисон
почти не раскрывала рта, но контраст между ней и сидевшими вокруг папиными
дочками был не в ее пользу. Когда Билли разливал остатки муската, она на
минуточку вышла.
- Старик, она очень мила.
- Ох... - Я махнул рукой. - Да брось ты.
- Симпатичная.
- Не все же за принцессами бегать.
- Ладно, ладно.
Но я-то знал, что у него на уме.
После того как мы с ним распрощались, Алисон долго молчала. Мы ехали в
Хампстед, в кино. Я заглянул ей в глаза.
- Что дуешься?
- Иной раз от вас, богатых англиков, просто блевать хочется.
- Я не из богатой семьи. Из зажиточной.
- Из богатой, из зажиточной - какая разница?
Метров через сто она снова заговорила.
- Ты делал вид, что мы с тобой едва знакомы.
- Глупости.
- Чего вы от нее хотите, она ж недавно с дерева слезла.
- Чушь какая.
- Как будто у меня дырка на брюках.
- Все гораздо сложнее.
- Да уж, где мне понять.
Однажды она сообщила:
- Завтра мне надо на собеседование.
- А ты хочешь идти?
- А ты хочешь, чтоб я пошла?
- Я-то при чем? Сама решай.
- Хорошо бы меня приняли. Просто чтоб знать: хоть на что-то гожусь.
Она заговорила о другом, и позже я не стал возвращаться к этой теме.
Мог, но не стал.
А назавтра и я получил приглашение на собеседование. Алисон уже
вернулась - ей показалось, что все прошло нормально. Через три дня ей
сообщили, что она допущена к стажировке и должна приступить к работе в
десятидневный срок.
Меня экзаменовал целый комитет обходительных чинуш. Алисон ждала у
дверей, и мы отправились обедать в итальянский ресторан, чувствуя
неловкость, как чужие. Она была бледная, усталая, щеки отвисли. Я спросил,
чем она занималась, пока меня не было.
- Писала ответ.
- Туда?
- Туда.
- Какой?
- А ты как думаешь?
- Согласилась?
Тягостное молчание. Я знал, что она хочет услышать, но язык не
поворачивался. Я был как лунатик, проснувшийся на самом краю крыши.
Женитьба, обустройство - нет, к этому я не готов. В душе я не доверял ей:
между нами лежало нечто пугающее, смутное, трудноопределимое, и породила его
она, а не я.
- Некоторые их самолеты садятся в Афинах. Если ты попадешь в Грецию,
будем видеться. А останешься в Лондоне - тем более.
И мы стали обсуждать, как тут устроимся, когда мне откажут.
Не отказали. Пришло известие, что моя кандидатура рассматривается
педкомиссией в Афинах. "Простая формальность". В Греции надо быть в первых
числах октября.
Поднявшись на свой этаж, я протянул письмо Алисон и не сводил с нее
глаз, пока она читала. Я ожидал, что она расстроится - ничего похожего.
Поцеловала меня.
- Я же говорила!
- Говорила.
- Это нужно отпраздновать. Поехали на природу.
Я подчинился. Горевать она не собиралась, и я по трусости не задался
вопросом, почему это меня так задевает. Мы поехали на природу, потом в кино,
потом на танцы в Сохо; она все еще не думала горевать. Но после любви сон не
шел к нам, и пришлось поговорить начистоту.
- Алисон, что мне делать завтра?
- Напиши, что согласен.
- А ты хочешь, чтобы я согласился?
- Опять двадцать пять.
Мы лежали на спине, ее глаза были открыты. Фонарь отбрасывал на потолок
дрожащую тень листвы.
- Если б ты знала, как я к тебе отношусь...
- Знаю, знаю.
И опять осуждающее молчание.
Я дотронулся до ее голого плеча. Она отвела мою руку, но не отпустила.
- Ты ко мне, я к тебе - что за разговор? Не я и не ты, а мы. Я отношусь
к тебе так же, как ты ко мне.. Я ведь женщина.
В панике я сформулировал вопрос:
- Ты выйдешь за меня, если я сделаю тебе предложение?
- Так об этом не спрашивают.
- Да я б завтра женился на тебе, если б был уверен, что ты сама этого
хочешь.
- Ох, Нико, Нико. - Ливень хлестнул в оконные стекла. Она шлепнула меня
по руке. Воцарилось молчание.
- Я должен уехать из этой страны, понимаешь?
Она не ответила, но, помедлив, заговорила:
- На следующей неделе Пит возвращается.
- И что он намерен делать?
- Не бойся. Он знает.
- Откуда ты знаешь, что знает?
- Я написала ему.
- Что он ответил?
- Без обид, - выдохнула она.
- Хочешь снова быть с ним?
Она оперлась на локоть, повернула мое лицо к себе, наклонилась.
- Скажи: "Выходи за меня замуж".
- Выходи за меня замуж.
- Не выйду. - И отвернулась.
- Зачем ты это сделала?
- Так проще. Я стану стюардессой, ты уедешь в Грецию. Ты свободен.
- И ты.
- Ну хорошо, и я. Доволен?
Быстрыми, длинными волнами дождь гулял по вершинам деревьев, бил по
крыше и окнам - неурочный, весенний. Казалось, спальня полна невысказанных
фраз, молчаливых укоров; тревожная тишина, как на мосту, который вот-вот
рухнет. Мы лежали рядом, не касаясь друг друга, барельефы на разоренной
могиле кровати, до тошноты боясь облечь свои мысли в слова. Наконец она
заговорила, пытаясь справиться с неожиданно охрипшим голосом:
- Я не хочу делать тебе больно, а чем больше я лезу к тебе тем тебе
больнее. И не хочу, чтобы ты делал мне больно, а чем больше ты меня
отталкиваешь, тем больнее мне. - Ненадолго встала. Снова залезла в постель.
- Ну как, решено?
- Похоже, да.
Больше мы не разговаривали. Скоро - по-моему, слишком скоро - она
уснула.
Все утро она натужно веселилась. Я позвонил в Совет. Выслушал
поздравления и напутствия мисс Спенсер-Хейг и второй раз - дай бог,
последний! - пригласил ее позавтракать.