Алисон так и не узнала - да и сам я вряд ли отдавал себе отчет, - что в
конце сентября я изменил ей с другой. Этой другой была Греция. Я поехал бы
туда, даже провалив собеседование. В школе нам греческий не преподавали; все
мои знания о новой Греции сводились к смерти Байрона в Миссолунги. Но в то
утро в Британском совете семя упало на благодатную почву. Будто мне указали
на выход из тупика, которого я до той поры не замечал. Греция... почему эта
идея сразу не пришла мне в голову? Я еду в Грецию - звучит! Никто из моих
знакомых там не был - современные мидяне, туристы, хлынули позже. Я
проштудировал все книги об этой стране, какие смог достать. Меня поразило,
как мало я знаю. Я читал запоем; и, словно, средневековый король, влюбился в
изображение, еще не видя оригинала.
Словом, теперь я бежал в определенном направлении, а не куда глаза
глядят, И Алисон воспринимал только в связи с поездкой в Грецию. Когда любил
ее, мечтал, что мы будем там вместе; когда охладевал - что там, наконец,
избавлюсь от нее. Сама по себе она ничего не значила.
Из подкомиссии пришла телеграмма, подтверждающая мое назначение, а
потом - контракт, который я должен был подписать, и любезное письмо на
ломаном английском от директора школы. Мисс Спенсер-Хейг разыскала адрес
человека, работавшего там в прошлом году - теперь он жил в Нортамберленде.
Его нанимали не через Британский совет, и она о нем ничего не знала, кроме
имени. Я написал ему, но ответа не получил. До отъезда оставалось десять
дней.
Алисон вела себя ужасно. Квартиру на Рассел-сквер пришлось освободить,
и мы три дня метались в поисках нового жилья. Наконец наткнулись на большую
комнату-мастерскую окнами на Бейкер-стрит. Сборы и переезд издергали нас
обоих. Я уезжал только 2 октября, а Алисон уже начала работать, и невозможно
было смириться с необходимостью рано вставать и жить по расписанию. Дважды
мы крепко поругались. В первый раз затеяла ссору она, постепенно дошла до
белого каления, кляла мужской пол вообще и меня в особенности. Пижон,
свинья, гнусный юбочник и все в таком роде. На следующий день (за завтраком
она гордо молчала) я заехал за ней на службу, зря прождал битый час и
вернулся домой. Там ее тоже не было. Позвонил: нет, никого из стажерок
сегодня не задержали. Злобно ждал до одиннадцати. Наконец явилась. Не говоря
ни слова, сняла пальто в ванной, намазалась на ночь молочком.
- Где тебя черти носили?
- Я с тобой не разговариваю.
Склонилась над плитой в закутке, который служил нам кухней. Это она
настояла: жилье должно быть дешевым. А меня с души воротило от того, что
приходится есть и спать в одном и том же помещении, делить с соседями
ванную, шептаться и шикать, чтобы тебя не подслушали.
- Я знаю, где ты была.
- Ну и знай себе.
- Ты была у Пита.
- Так точно. У Пита. - Мутный от бешенства взгляд.
- и что дальше?
- Могла бы подождать до четверга.
- А зачем ждать?
Тут я взорвался. Припомнил ей все грехи, действительные и мнимые. Не
отвечая, она разделась, легла, отвернулась к стенке. Заплакала. В
воцарившейся тишине я с огромным облегчением подумал, что скоро избавлюсь от
всего этого. Не то чтобы я и вправду считал ее виноватой - просто не мог
простить, что довела меня до беспочвенных упреков. Остыв, я сел рядом -
смотреть, как слезы сочатся из-под набухших век.
- Я ждал тебя весь вечер.
- Я была в кино. А не у Пита.
- И зачем соврала?
- Потому что ты мне не доверяешь. Думаешь, что я в самом деле могу к
нему пойти.
- Неужели напоследок обязательно надо все испортить?
- Я хотела покончить с собой. Если б не струсила, бросилась бы под
поезд. Стояла на платформе и собиралась прыгнуть.
- Хочешь виски? - Я принес ей бокал. - Мне кажется, тебе нельзя
оставаться одной. Может, кто-нибудь из стюардесс...
- Никогда больше не буду жить рядом с женщинами.
- Вернешься к Питу?
Нахмурилась.
- А ты собираешься просить, чтоб не возвращалась?
- Нет.
Вытянулась, уставилась в стену. Впервые за вечер слабо улыбнулась:
виски подействовало.
- Как у Хогарта. "Любовь в новом стиле. Пять недель спустя".
- Мир?
- Вряд ли он когда-нибудь наступит.
- Думаешь, я стал бы весь вечер дожидаться кого-нибудь, кроме тебя?
- Думаешь, я вернулась бы сегодня к кому-нибудь, кроме тебя?
Протянула бокал: еще. Я поцеловал ее запястье, пошел за бутылкой.
- Знаешь, о чем я думала? - спросила она вдогонку
- Нет.
- Если б я покончила с собой, ты бы только обрадовался. Растрезвонил
бы, что я умерла от любви к тебе. Поэтому я никогда не наложу на себя руки.
Чтобы не удружить какому-нибудь говну вроде тебя.
- Тебе не стыдно?
- Потом я решила, что сперва надо написать записку и все объяснить. -
Она еще смотрела враждебно. - В сумочке. Блокнот. - Я вытащил его. - Там, в
конце.
Две последние странички были исписаны ее детским почерком.
- Когда ты это писала?
- Читай.
Не хочу больше жить. Давно не хочу. Мне хорошо только тут, на курсах,
где я думаю о деле, или когда читаю, или в кино. Или в постели. Хорошо,
только когда я забываю о себе. Когда есть лишь глаза, или уши, или кожа. За
два-три последних года не помню ни одной счастливой минуты. С тех пор, как
сделала аборт. Помню только, как иногда заставляла себя быть счастливой:
посмотришь в зеркало, и кажется, что счастлива.
Две заключительные фразы жирно зачеркнуты. Я заглянул в ее серые глаза.
- Ты все выдумываешь.
- Я написала это сегодня, за кофе. Убила бы себя прямо в буфете, без
лишнего шума, если б нашла чем.
- Истерика какая-то.
- А я и есть истеричка! - Почти крик.
- И симулянтка. Специально писала, чтоб я прочел.
Долгая пауза. Она зажмурилась.
- Только прочел?
И снова расплакалась, уже п моих объятиях. Я попытался се успокоить.
Обещал отложить поездку, отказаться от места - и наконец она сделала вид,
что приняла эти потоки вранья за чистую монету.
Утром я уговорил ее позвонить на курсы и сказаться больной; весь день
мы провели за городом.
Назавтра - до отъезда оставалось три дня - пришла открытка с
нортамберлендским штемпелем. Митфорд, человек, работавший на Фраксосс,
сообщал, что вот-вот будет в Лондоне и мы сможем встретиться…
6
Я заехал за Алисон, и мы отправились в гараж, хозяин которого
подрядился продать мою машину. Я-то собирался подарить машину ей, но она
отказалась.
- Она будет напоминать мне о тебе.
- Тем лучше.
- Не хочу все время тебя помнить. И видеть никого на твоем сиденье не
хочу.
- Может, хоть деньги заберешь? Много за нее не дадут.
- Чаевые?
- Чушь.
- Мне ничего не надо.
Но я-то знал, что она мечтает о мотороллере. Оставлю чек с надписью "На
мотороллер", она должна его взять.
Последний вечер прошел на удивление спокойно; словно я уже уехал, и
разговариваем не мы, а наши тени. Мы обсудили, что будем делать завтра. Она
не хотела меня провожать (я уезжал поездом, с вокзала Виктория);
позавтракаем как обычно, она пойдет на работу, так чище и проще всего.
Поговорили о будущем. Как только получится, она полетит в Афины. Если не
выйдет, Рождество я справлю в Англии. Можно встретиться где-нибудь на
полдороге - в Риме, в Швейцарии.
- В Алис-Спрингс, - сказала она.
Ночью мы не могли уснуть, и каждый знал, что другой не спит, а
заговорить боялся. Она нашла мою руку. Мы лежали молча. Потом она сказала:
- Я буду ждать тебя. Не веришь? - Я молчал. - Мне кажется, я дождусь.
Честное слово.
- Знаю.
- Ты всегда говоришь "Знаю". Вместо того чтоб ответить как следует.
- Знаю. - Она ущипнула меня. - Предположим, я скажу: да, жди, дай мне
год на размышление. И ты будешь ждать, ждать.
- Подумаешь!
- Но это просто дико. Это все равно что обручиться, не решив, женишься
ты или нет. А потом выяснится, что нет. Мы не должны давать обязательств. У
нас нет выбора.
- Не злись. Пожалуйста, не злись.
- Посмотрим, что будет дальше.
Тишина.
- Я просто подумала, как вернусь сюда завтра вечером.
- Я буду писать. Каждый день.
- Как хорошо.
- Это же вроде теста. Сильно ли мы будем скучать.
- Я знаю, что это такое, когда уезжают. Неделю умираешь, неделю просто
больно, потом начинаешь забывать, а потом кажется, что ничего и не было, что
было не с тобой, и вот ты плюешь на все. И говоришь себе: динго, это жизнь,
так уж она устроена. Так уж устроена эта глупая жизнь. Как будто не потеряла
что-то навсегда.
- Я не забуду тебя. Никогда не забуду.
- Забудешь. И я тебя тоже.
- Мы выдержим. Как бы печально все ни обернулось.
После долгого молчания она сказала:
- Да ты и знать не знаешь, что такое печаль.
Мы проспали. Я специально поставил будильник так, чтобы времени
осталось в обрез - некогда будет рыдать, Алисон на ходу завтракала. Мы
говорили обо всякой ерунде: теперь надо брать у молочника только одну
бутылку, куда пропал мой читательский билет. Наконец она допила кофе, и мы
оказались у двери. Я смотрел ей в лицо, словно еще не поздно, словно все -
лишь дурной сон; серые глаза, пухлые щечки. Навернулись слезы, она открыла
рот, чтобы что-то сказать. Не сказала, подалась ко мне, отчаянно, неловко,
поцеловала так быстро, что я почти не ощутил ее губ; и была такова.
Верблюжье пальто исчезло за поворотом лестницы. Не оглянулась. Я подошел к
окну: она в спешке пересекала улицу, светлое пальто, соломенные волосы под
цвет пальто, рука ныряет в сумочку, платок - к носу; не оглянулась, ни разу.
Бросилась бежать. Я отворил окно, высунулся и смотрел, пока она не свернула
на Марилебон-роуд. И даже там, на самом углу, нет, не оглянулась.
Я отошел от окна, вымыл посуду, застелил постель; потом сел к столу,
выписал чек на пятьдесят фунтов и написал записку.
Милая Алисон, поверь, если кто-нибудь вообще, то именно ты; мне было
тяжелее, чем казалось со стороны - ведь не психи же мы с тобой. Прошу тебя,
носи сережки. Прошу тебя, возьми эти деньги, купи мотороллер и навести наши
места - и вообще делай с ними что хочешь. Прошу тебя, держи себя в руках.
Господи, если 6 я был достоин того, чтоб меня ждали...
Николас.
Это должно было выглядеть экспромтом, хотя я взвешивал каждое слово
несколько дней. Я положил записку и чек в конверт и пристроил его на камине
рядом с гагатовыми сережками в футляре - как-то мы увидели их на витрине
закрытой антикварной лавки. Потом побрился и вышел, чтобы поймать такси.
Когда машина свернула с нашей улицы, я остро ощутил, что спасся; и,
пожалуй, столь же острым было мерзкое сознание, что она любила сильнее, чем
я, а значит, в каком-то невыразимом смысле я выиграл. Итак, предвкушая
незнаемое, вновь становясь на крыло, я насладился сердечной победой. Терпкое
чувство; но мне нравилось терпкое. Я ехал на вокзал, как голодный идет
обедать, пропустив пару фужеров мансанильи. Замурлыкал песенку - не
мужественная попытка скрыть свое горе, а непристойная, откровенная жажда
отпраздновать освобождение.