Урок 1. Чёрно-белый размер

Белый цвет необъятен, беспределен, его всегда очень много,
его не охватишь зрением, и не найдёшь, где поставить точку,
белым тополиным пухом он застилает чёрную дорогу,
а дорога настолько длинна, что не вмещается в стихотворную строчку.

Чёрный цвет ограничен, конечен, его всегда чуть-чуть не хватает,
но иногда его становится так много, что даже захватывает дух,
и тогда наступает июль, и вот уже над чёрным что-то белое летает
и застилает чёрное, и оказывается, что это — тополиный пух.

По чёрно белому телевизору почему-то показывают одно и то же:
Белых мужчин-самоубийц, стоящих посреди дороги "под мухой",
и чёрных женщин, незаметно превращающихся в чёрных кошек
и перебегающих дорогу, занесённую белым тополиным пухом.

Чёрным по белому написано на листочке, найденном у него в кармане:
"Я ухожу из жизни. Прошу никого не винить...";
она покупает цветной телевизор, но он не обращает на это внимания,
он больше ни на что не обращает внимания, он продолжает жить
и начинает пить.

Он пьёт по-чёрному, у него аллергия на всё, кроме водки с водкой:
на тополиный пух и на женщин, которые плачут;
она идёт по белому тополиному пуху кошачьей походкой
вся в слезах, потому что походка не сочетается со словом кошачья.

Он пьёт что-то белое, он постоянно прикладывается к фляжке:
он думает, что фляжка скрывает цвет, и поэтому пьёт;
белым по чёрному написано на бесконечных рекламных растяжках:
"Есть вещи, которые стоят того, чтобы жить". И кто-то живёт...


Урок 2. Смена привычного ракурса.

Тебя вдохновляет запылившаяся лампочка без плафона,
одноного стоящая на потрескавшемся потолке
и готовая разбиться о воздух с оглушительным звоном,
не допрыгнув до пола, лежащего на одной руке

ответственного квартиросьёмщика и безответственного человека,
проводящего и провожающего дни вверх ногами исключительно,
потому что короткая жизнь длинною в четверть века
вверх тормашками становится намного длиннее и значительней,

и все пятьдесят два — твои, и ты никому ничего не должен,
ты успеваешь вырастить детей и доживаешь до поздних внуков,
и когда твои внуки плачут, у тебя мурашки бегут по коже,
а вирус, сидящий под кожей, пугается этих звуков,

остаётся одно из двух: либо вирус взрывается от старха
и заполняет твою чистую кровь миллионом смертельных микробов,
либо он продолжает жить, а ты постепенно оседаешь прахом
на дно сооружённого тобой и перевёрнутого внуками гроба;

но ты всё стоишь на одной руке,
пытаясь второй дотянуться до телефона —

не слышать голоса нерождённых детей
становится всё тяжелее и мучительней,

и с телефонным звоном рабивается о воздух
запылившаяся лампочка без плафона

потому что короткая жизнь намного длиннее и значительней...

















Урок 3. Фаза композиции

Всё стоит
на своих местах,
всё расставлено,
всё поставлено:
точки над i,
рояль в кустах,
крест на себе,
а гвозди в ставни
вбиты,
убита последняя моль
метким ударом голода,
скрадена боль,
рассыпана соль —
два очевидных повода
для расставания
с этим домом,
с этими мёртвыми лицами...

Что это было,
где мы и кто мы —
за рамками композиции.


Порылась в архивах и нашла... В закромах родины откопались письмо отца Серафимия архимандриту Игнату и ещё пара интересный вещей... Рамочка симпотичная вот тоже... В цитатнике долго копалась... Мне говорили, что она хорошо смотрится на больших постах... Вроде бы ничего. Надо ещё раз процитировать эту штукенцию. А то забыла всё(