1.
-1-
«Друг ли ты Мне?»
Тайна мученика и тайна Христа одно. На вопрос: «друг ли ты Мне?» мученик отвечает «да» - всем сердцем своим, и всей душой своей, и всей крепостью своей, и всем разумением своим (Мф 22,37-40). Всей жизнью своей. Это не имеет отношение к протяженности во времени как раз эта краткость, стяженность в одну точку максимальной мощи подвига и самоотдачи внешне отличает те два чина святости, которые зовутся «мученик» и «преподобный».
Ведь нелепо было бы думать, что вся жизнь человека не была в случае мученичества подготовкой к этому самому великому моменту смерти за Христа, то есть кульминации его жизни, как христианина.
Это, разумеется, нельзя сводить к планомерной подготовке, эдакой «школе шахидов» . -ведь Церкви известны мученики, услышавшие о Христе буквально за час до своего крещения кровью!
Как было уготовано их сердце к встрече со Христом Распятым тайна их душ. Святитель и мудрец Московский, Филарет строго говорил: «Ненадежно для нас догадками проникнуть в души святых, которые далеко выше нашего созерцания. Надежнее следовать простым сказаниям очевидцев и близких к ним» .
Может быть, именно к мученическому подвигу с наибольшей справедливостью приложима монашеская поговорка «свят, но неискусен». Можно ли научить мученичеству? Не уходит ли мученик на одинокий путь, когда рядом с ним нет не только учеников, но и близких? Есть ли силы у него учить или он отдает их целиком и полностью Христу, отказывая себе в радости передать опыт? В самом подвиге мученичества учение словом невозможно Вспомним, как порывался перед смертью о. Сергий Булгаков что-то написать и этого утешения не было ему дано, надвигающаяся смерть отбирала силу руки и крепость речи, «крепкий и крепкая, крепость хлеба и крепость воды» (Ис 3,1). Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская), как вспоминают бывшие с ней ученики и духовные дети, страдала безмерно не столько от тяжелых предсмертных болезней, а от того, что она, будучи уже у порога смерти, не могла поделиться с детьми, данными ей Богом ( Ис 8,18) своим опытом, той новой глубиной понимания Таин Христовых, которые ей стремительно открывались.
Мученики воистину гении духа, а как может научить гений своей гениальности другого человека?
Большинство мучеников, насколько мы можем судить по их житиям, вели чистую и внимательную христианскую жизнь, ходя пред Богом и ожидая на всякий день смерть, в реальном смысле этого слова. Память смертная была им близка и радостна.
Конечно, скоропостижная болезнь или обычный несчастный случай могут прервать жизнь христианина так же внезапно, как меч легионера. Память смертная осталась жить в среде бескровных мучеников, восприявших «от елея» традиции мученической первых трех веков христианства. Монахи тоже жили по заповеди «помни последняя твоя» (и вовеки не согрешишь)
Итак, смерть за Христа удел не только убиваемых. «Пролитая за Христа» кровь умирающего монаха из Древнего Патерика на берегу реки в безлюдной пустыни не кровь убитого.
Смерть за Христа Что же в глубине своей может открыться в этих словах?
Смерть за Христа. Смерть как кара за то, что признаешь Его Богом, единственным, рядом с которым никого и ничего не может вынести твоя совесть. Рядом с которым император ничто.
Или, проще:
«Отрекись от Христа!»
«Нет»
«Казнить мечом»
Все.
Что это смерть за убеждения? Нечто подобное сакраментальному «а все-таки она вертится»?
Неужели только в этом весь пафос мученичества, весь подвиг свидетельства, мартирии? Но не отказывались перед угрозой смерти от своих убеждений не только христиане.
Не отказаться от своих убеждений перед лицом смерти красиво для философов, но не странно ли и дико для человека, который обрекает порой на смерть всю свою семью, или на голод детей, на плач родителей? Не жестокий ли это цинизм изувера?
Бальмонт писал:
«Я ненавижу всех святых,
Они заботятся мучительно
О жалких помыслах своих,
Себя спасают исключительно.
На картине Константина Флавицкого «Мученики в Колизее» (?) отец с горящим взором непримиримого фанатика тащит на арену к диким животным своего старшего сына, которому нет еще и пяти лет, мать умоляет этого не делать, протягивая руки к главе семьи и пряча другого малютку, едва вышедшего из младенчества. Старший ребенок рвется к матери но отец неумолим Ужас и горя перед непреклонной волей pater familias, смягченной в позднем Риме и так страшно возрожденной среди христиан! Отец решил, что его семья станет семьей мучеников и сеет ужас и горе среди своих близких, применяя свою potestas patri, как и не снилось патриархальному Риму Надо ли говорить, что такая картина отражает непонимание сути мученичества, неизбежное при взгляде на мученичество, как на смерть за идею? Девятнадцатый век также и не понимал и монашества. Не случайно еп. Илларион (Троицкий), новомученик, развеивает мифы о монашестве, сложившиеся в представлении его милого интеллигентного друга из образованного общества! (он упоминает самое дикое представление о монашестве и среди простых людей).
Если мы посмотрим на тот же психологический тип (именно психологический ибо здесь все от человека, его стойкости, непреклонности к слезам близких )- мы без труда обнаружим его среди подвижников-аскетов, «живущих для подвига ради подвига». О них сложена другая поговорка «святых у нас много, порядочных людей не хватает». Но как мы не можем назвать с чистой советью, таких «угрюмничающих» по слову свт Феофана Затворника, а порой и просто жестоких, (как сказал один священник «ряженых болванов без сердца») постников, настоящими христианами и монахами, так и такой образ мученичества не христианский, и отстоит от образа настоящего мученика, так, как преподобный Серафим отстоит от тех монахов, которых он горько как-то назвал «черными головешками».
Антиохийская аскетическая традиция, делавшая акцент на телесном подвиге, и выросшая из ее духовного опыта школа богословия не имеет отношения к такому образу аскезы. Это некая деградация, подмена истинной аскезы. Это заурядное и жестокое явление. Аналог этому уже встречался в древности бесплодное мученичество, «незаконное подвизание» ради славы или чего-то иного (Александр или Лжепророк тому пример, а так же эпизоды с отказами канонизировать некоторых убитых христиан, как мучеников). Похоже на прыжок в вулкан Анаксагора , есть описание страдания мученика и философа или еретика, когда еретик в конце концов сдавался. Этот рассказ несет глубокий смысл можно страдать внешне за Христа, но смысл подвига будет искажен до неузнаваемости. И венец истинного мученичества ему не дается потому что как друг вступает мученик на это стезю сверх-человеческого подвига, и заканчивает ее вместе со Христом, или же Христос завершает этот путь за них.
Мученичество, мартирия не смерть за идею, что был Христос и о Нем мы знаем, это нечто высшее, несравнимо высшее.
Умирают не только за что-то.
Умирают еще и за кого-то. Это бывает на войне. За друга, за полководца закрывая его собой. Не случайно ранние христиане звались militia Christi. Война открывает правду о людях.
Умирают еще и из-за великой любви, которая переполняет сердце.
Он отдает Свою жизнь за жизнь мира. «Друг ли ты Мне? Пойдешь ли ты за Мной, куда бы я не пошел?»
Одинокая тайна мученика, остававшаяся незаписанной, приоткрывается в письменной культуре монашества, приоткрывается в традиции христианства вообще. Более того настоящий христианин только тот, кто причастен тайне мучеников.
...Тайна мученика и тайна Христа одно.
(продолжение следует)

Оригинал