[показать]Мне было шесть, когда родители разошлись. Отец умудрился остаться в маминой квартире, которую мама строила в прямом смысле слова после основной работы по вечерам в течении трех лет. В нашей семье мама была "здоровее" моего вечно "больного" и ныне здравствующего отца, который продолжает трудиться на родном п/я бывшего Минобороны СССР, накопив астрономический непрерывный трудовой стаж и статус "незапятнанного коммуниста".
Нам с мамой повезло... Дом, в котором была наша старая квартира и где жила бабушка, "переселился" к Пуще-Водице в связи с реконструкцией Подола. Перед детьми дома открывались неограниченные возможности по изучению окружающего лесного и водного пространства, включая его обитателей. Еще одно преимущество – бóльшая половина жителей нового дома были давно знакомы.
Тётя Соня, брызжущая юмором одесского Привоза энергичная вдова, закадычная подруга мамы и старше ее лет на 30, проживала над нами. Тетя Аня, подруга тети Сони и ее полная противоположность, проживала под нами на первом этаже нашего пятиэтажного дома. Свежеразведенная, без необходимого для жизни опыта, но всеми любимая моя мама стала объектом их неусыпной заботы. Каждая встреча с тетей Аней начиналась с вопроса: „Нелля, что у вас сегодня на обед?”. Мама мучительно напрягала свою фантазию, сочиняя меню, чтобы не "ударить в грязь лицом" перед тетей Аней, чья газовая плита работала в режиме доменной печи. Весь двор содрoгался от ее неустанных призывов, периодически доносившихся из распахнутого окна в адрес ее младшей дочери и внучки:
– Лена, Стелла, домой обедать!
– Не хочу! Мы играем! – доносилось в ответ.
– Идите жрать, сволочи! Ну ничего не жрут! Вы же сдохнете с голоду, плеточки!
Тетя Аня "разряжалась" продолжительными тирадами на идиш, густо пересыпанными русской нецензурщиной. Профессиональная домохозяйка, она годами ходила в одном и том же ситцевом платье и в переднике, на котором с трудом различался узор, – последствия кулинарной деятельности. Все мы наизусть выучили репертуар ее жалоб "на бедность". По той же причине ни она, ни ее муж Наумчик, работавший кладовщиком рыбного склада Центрального Бессарабского рынка, никогда не платили за проезд в городском транспорте. На ревизоров, предпринимавших попытку к задержанию "зайца" тети Ани, обрушивался шквал площадного мата и проклятий на идиш. Из схватки с ревизорами тетя Аня привычно выходила победителем. Голос ее мужа Нумчика в доме никто никогда не слышал. Его тактикой был побег. Не смотря на то, что по виду Наумчик напоминал "колобок" (на голову ниже тети Ани, рыжий, практически без растительности), коротенькие ножки очень ловко уносили его в сторону, противоположную от дома, чтобы "не засекли" ревизоры. Чтобы "не засекли" соседи, ежегодно отправлясь на курорт в Крым, он заблаговременно отвозил вещи к сестре, откуда дефилировал с чемоданом на вокзал, соблюдая тот же маневр после возвращения. Но нашему дому эти подробности были известны от соседей его сестры. Когда в Крыму отдыхала остальная часть семьи, Наумчик оставался дома охранять имущество.
Гром грянул неожиданно и с другой стороны... Однажды рано утром к нам в квартиру ворвалась тетя Аня. На ней, что называется, не было лица. Слово "обыск" прозвучало сквозь слезы и причитания. Мама, как обычно, собиралась на работу, но в этот день так и не попала. Понятые – тетя Соня и моя мама, "засиделись в гостях" у тети Ани до вечера. То, что происходило за дверями ее квартиры, дом так и не узнал. К вечеру ОБХСС(никам) не хватило формуляров для переписи конфискованных изделий. На столе в гостинной собралась "горка", выложенная из бриллиантовых гарнитуров (серги, кольца, кулоны, браслеты), платиновых портсигаров, мужских карманных часов на цепочках марки «Бурэ» из червонного золота и т.п.
Поздно вечером после ухода "гостей" к нам заявилась тетя Аня, прижимая к груди плетеную из лозы корзинку, полную драгоценностей. По счастливой сдучайности или от большой психологической нагрузки конфискаторы забыли заглянуть в детскую кроватку. Передавая на сохранение корзинку и глядя на оставшиеся драгоценности, тетя Аня всхлипывала: „Нелля, это же слезы...” Мама сочувственно кивала головой, принимая на хранение "слезы", совершенно не осознавая, что становится соучастницей "по делу" и что у самой всего одно колечко, да и то – обручальное. Через какое-то время корзинка благополучно "переправилась" к родственникам тети Ани.
С того времени на всех семейных торжествах желанной гостьей была моя мама – единственная русская, допущенная в "особое" общество ювелиров и торговцев.