LiveInternet=DeadInternet. Но есть живой Рунет с живыми текстами, написанными сотни лет назад или вчера.Но ты их не читаешь, братец слепенький. Я, пока жив, тебе помогу.

В подполье, братцы, во все времена андеграунд читал, а вот что читал(?) –вопрос интересный, иногда библию от…,иногда братьев Стругацких, иногда «Искру», иногда тексты Битлз,- напоминает спецкорр Асириса историю андеграунд, блин!
Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2008, №1
Спецкорр Асириса хотел кого-то неизвестного ему «угостить» цитатами из рассказа Анатолия Наймана, ведь на днях к нему домой пришел первый номер за этот год и он успел кое-что прочитать, а этим рассказом начинается книжка «Октября» №1.
Но выбрать цитату оказалось нелегко – глаза разбежались.
Поэтому решил просто. Дам пару первых абзацев и, если в этом ЛиРушном болоте кто-то еще читает хорошую русскую прозу, то «клюнет». Клюнет его по темечку, что она есть, хорошая русская литература и даже с современными словечками, от которых никуда не денется
хороший русский писатель, блин!
-------------------------------------------------------------------------------------
1
Я успокоился. Всё, привет. Привет, братья по человечеству. После семидесяти, кроме как умирать, никаких дел не остается, беспокоиться, в общем, не о чем. Предстоит расставание, но по ту сторону собралась компания вот уж не хуже нашей, никак не хуже, отнюдь. Обратите внимание: “привет”, а не “пока”. Все мы друг другу более или менее дистант ин хьюменити. Что в здешней его части, что в тамошней, как ее видишь отсюда. Но здесь ведь как-то сходимся, иногда близко, ближе не бывает. Отчего же там так не сойтись? Если, конечно, там в принципе есть компании как таковые.
Тут везут меня в Ленинград. Откуда я родом. То ли загодя показать мне “загробный кинематогрáф мной сыгранного жития”, как выразился поэт с простецкой фамилией Иванов. То ли чтобы я этого фильма избранные кадры показал интересующимся. Скорее все-таки второе. Потому что пятьдесят лет назад я близко знал одного очень замечательного человека. Здесь, в Ленинграде. Он был старше меня тоже на пятьдесят лет и, естественно, умер. И теперь хотят, чтобы я объяснил, какой он был замечательный. Ходить по городу и говорить, в каком месте что он мне сказал, и как я ответил, и что он сказал в ответ на мой ответ.
Жить в отеле “Нептун”. Где это? На Обводном канале. Ну это вообще! На Обводном никто никогда не жил! Даже у Достоевского. Туда сливали промышленные отходы и бытовые нечистоты. Там в лучшем случае резались на ножах и сбрасывали тело в воду. Там жить было западло. Так, между двумя отсидками перекантоваться.
Ладно. Над черной жижей – Нептун, брат Юпитера лазурный. Отель. “Гостиница” в этот микрорайон не вписывается, только “отель”. Перед словом вяло стилизованный трезубец, больше похожий на заглавное “Ш”. “Шептун”. Честнее. “Кто там шептунки подпускает? – намеренно грозный бас завуча, ведущего зоологию. – Кто портит воздух, я спрашиваю!” На этот раз мы, насельники отеля. И вон тот за сквером развлекательный центр с боулингом и океанариумом.
Одну минуту. Этот мост впереди, не Загородного ли проспекта? Позвольте, это же мои места! Дважды малая родина! С моста влево институт, где я провел половину своих лучших. Вторая половина растянулась на. А первые пять компактно простоял под часами с такими же. Но главное – сквер! Послушайте, я взволнован. Я было успокоился, а сейчас взволнован.
Это же Звенигородская угол Марата, не так ли? А где сквер, был ипподром, да? Его я никогда не видел: какие на двадцатом году революции в городе революции лошадки? Но “ипподром”, “это за ипподромом” слышал, держу пари, почаще, чем вы “боулинг”. И якобы на него в августе 41-го немцы сбросили десант. На беговой круг? На конюшни? И этих сброшенных упитанных першеронов я видел своими (как с удовольствием сказал бы, если бы не следил за вкусом, любой писатель) пытливыми глазками.
Потому что я вон в том доме родился, на Марата, в пятиэтажном, на четвертом этаже. И, налегая со стула на широкий подоконник, вместе со всеми смотрел, как их вели по мостовой, окруженных конвоем с пятизарядными трехлинейными винтовками Мосина образца 1891-1930 годов наперевес. Так сказал жене негромко, но я услышал, инвалид Яша, смотревший из соседнего окна. Кажется, это был наш последний военный успех, следующий – прорыв блокады, через три года.
Я, когда советская власть кончилась, подумал, что, раз уж Ленинград переименовали обратно в Санкт-Петербург, то и Марата вернут в Николаевскую, и получится, что того места, где я родился, на свете нет. Или, если угодно, что я нигде не родился. Но нет, жив якобинец свирепый, вив Марат-депутат! Дом, однако, не вив, а, как я понял, будет перестраиваться, пока же на двери парадной домофон, внутрь не попасть, так что лестнице, по которой я поднимался и спускался на своих (как подметил бы писатель) легких трех-, четырех- и пятилетних ножках, предстоит остаться моей любименькой, широконькой, с пологонькими ступенями и перилами чугунненького литья. И слава Богу, а то вошел бы и увидел невесть что.
Так что улица есть, номер 75-й на ней есть, и то, что было в нем квартирой 10 коммунальненькой, в каком-то виде еще есть, но все равно, родился я уже нигде. И опять-таки: тем лучше. В ближайшем будущем мне адрес менять радикально, родины, так сказать, большой на еще бóльшую, и чем меньше при этой операции подробностей, тем меньше путаться.
А то я дошел, гуляя, до угла Социалистической, там всегда патокой рвотно пахло, конфетная фабричка стояла, и уж точно был уверен, что Социалистическая-то наверняка откинулась назад в верную трону Ивановскую, – и опять промахнулся. Социалистическая. Вон дом, где дружок жил, живописец, и какой пронзительный, и какие чистые краски, и точные линии, и как смешно, хоть и сурьезно, физиономии изображал, и какие красивые картины получались. Стоит как ни в чем не бывало, красный за зеленым деревом, написано “Социалистическая”. Повернулся к нему спиной и пошел прочь не глядя, ноги пошли. В многотысячный, наверное, раз. И вдруг поглядел, потому что что-то было не так. Чего-то, что тогда стояло, не было, зато чего тогда не было – стояло. Отступив во двор. Отель. Такой же, как наш “Нептун”, но наш серый с чем-то синим, а этот коричневато-бежевый. И строгое название – “Братья Карамазовы”. И ресторан – “Братья Карамазовы”. По делу: братки – но не фармазоны какие-нибудь, а карамазовы. Без эллинской выспренности и телевизионных прихватов типа “угадай”.



http://magazines.russ.ru/october/2008/1/na2.html
Вот и адресочек, уважаемая, умная, тонкая ДРУГ мой Nepowtorimaja. Смею напомнить, что хохму с Карамазовыми спецкорр Асириса придумал сам и раньше и независимо, как Ломоносов независимо от Луавазье (а может Лаувазье? но тоже правильно,блин чуваки придумали) придумал, блин, закон, который хрен кто нарушит.
Извините, братцы, поодставшие в развитии, вы догоните, начать важно.
Слово magazines означает не магазины, а журналы. Не стыдитесь, вам головы забили розовой ватой с блестками, но пока я жив - я старый дедушка спецкорр Асириса, типа,- выведу вас из землянок безграмотности и ненависти к предкам вашим.
*** Уроды, блин, вам надо сказать, что не все взгляды редакции совпадают с взглядами автора?
Говно! У нас с Анатолием воЩЩЩе взгляды не совпадают, придурок!
Анатолий - русский писатель, блин. Что хочет - то и пишит!
Идиот.
Мне кажется, что с ТОлей мы бухали. Когда и в какой кочегарке? Не помню. Он - мой писатель. А ты - говнюк, пойди почитай типа 8-ю серию бабко-делательной тетки.