Словно по заказу спецкорра Асириса, авторитетное украинское СМИ «Зеркало недели» опубликовало интереснейшее интервью с Валентином Гафтом.

Любить пересмешника. Валентин Гафт: «Эпиграмм на Путина не будет»

Автор: Олег ВЕРГЕЛИС

Не всегда согласен с позицией этого СМИ спецкорр Асириса, но очень уместной именно сейчас и в украинской печати считает публикацию взглядов великого актера, которого знают и любят и стар и млад на просторах кириллицы.

Он говорит о театральном мире сегодня, вчера, позавчера.

Блещет остротой оценок, но не ради их блеска, а потому, что не может лгать.

Он воистину интернационалист, стоящий на прочном фундаменте общности культурных, а значит гуманитарных ценностей. И людей, своих коллег он меряет так, как только может делать незаурядный, сильный, требовательный, прежде всего к себе, деятель этой великой интернациональной культуры, созданной на русском языке. И нить не прерывается от А.П.Чехова  до наших дней.

Ниже я привел, почти не выбирая, некоторые цитаты-«обрывки»  из текста интервью и трудно было остановиться. Может быть, эти цитаты заставят читателя кликнуть на первую ссылку (там можно выбрать язык публикации на шапке страницы)

Вот так Валентин Гафт и украинская газета «Зеркало недели» блестяще проиллюстрировали мысли спецкорра Асириса, нескладно изложенные им в постах «Чужой» и «Свой» , Говорить об этом надо. Без криков, корректно

— Валентин Иосифович, так где же все-таки ваш «Мастер…»? Точнее, Воланд из фильма Юрия Кары? Говорили-говорили, а потом опять забыли? Уже даже Бортко снял свою версию. И вы в этой версии раздвоились. А Воланда все нет?

— Не спрашивайте… У Борт­ко — мой провал. Я болел тог­да. У меня не было сил даже озвучивать этот сериал. Поэтому… что говорить? А у Юрия Кары — в его «Мастере», который был снят почти двадцать лет назад, — есть хорошие вещи. Но и они какие-то бессвязные…

— Откуда вы знаете, что они «есть»? Вы разве видели картину?

— Видел. Ее показывали на закрытом просмотре во время Московского кинофестиваля. Причем глубокой ночью.

— А что же они тусуются с этим фильмом и никак народу не покажут? Боятся чего-нибудь? «Гнева» Михаила Афанасьевича, может быть?

— А тусоваться интереснее. Сама история вокруг «Мастера» — уже навязчивая тема. Что это за обманчивая иллюзия: чем больше запрещают, тем больше хочется того, чего там нет… Если фильм плох, то никакой запрет и никакая мистика ему не помогут.

— Вот сыграли вы Берию когда-то. А сейчас сидите и на телевизор коситесь, а там Саакашвили с соотечественниками сражается. Вот ведь ирония истории.

— Просто жуть! Кажется, что вокруг только сумасшедшие! Какие-то люди-марионетки, которых дергают за веревочки кукловоды. Ну да Бог с ними. Лучше о театре...

— Не потому ли некоторые рецензенты заявили, будто «Гафт сыграл сам себя».

— А артист и играет только себя! Причем всегда. И никогда не бывает никаких «перевоплощений»!

— Ну как же? Разве новые содержания не изменяют старую «форму»?

— Меняется форма. Меняются обстоятельства. Но таких чудес — «он стал совершенно другим человеком!» — не бывает. Любой актер играет только себя.

— Но хоть иногда играли «не себя»?

— Всегда себя. Только в разных обстоятельствах. И в этом истина.

Что ж за фраза роковая, на которой вы так долго застряли?

— «Старая зайчиха, здравствуй!» Там речь о немолодых людях, которые когда-то были близки, играли в театре «зайчиков». А теперь он — электрик, а она по-прежнему где-то что-то играет. Галина Борисовна возбудила мою фантазию. И мы стали придумывать пьесу, которая далека от текста Коляды. Хотели сыграть то, что чувствует каждый человек — простой, сложный, примитивный даже. Видите ли, какая штука, жизнь ведь постоянно оставляет в нас свои следы. Запах детства, аромат утра, ощущение вечера. Это как сигналы, как знаки. И каким бы ты ни был — всесильным или ничтожным, эти запахи и знаки никуда не уходят. Это как первое возбуждение. Как первое вожделение. Проходит жизнь, но это остается. И свою сценическую историю мы решили посвятить тому, что ... «между» слов… Вот они говорят, говорят, говорят… А между словами — «нечто». Неуловимый запах воспоминаний. Если это удается прочитать, то каждый зритель и обнаружит то, что ему кажется важным и близким. С другой стороны, в последнее время привыкли издеваться над текстами: упрощать сложные и усложнять простые. А сама жизнь сложна в самых простых вещах! Вот об этом и думали. И потом Нинка Дорошина… Это же гениальная артистка! Ге-ни-аль-на-я!

— Вы, наверное, первый человек на Земле, который вслух говорит подобное об этой прекрасной актрисе, которую и помнят-то, в основном, лишь по «Людк, а Людк!» из фильма «Любовь и голуби»?

— Я не встречался раньше с ней на сцене. Хотя в одном театре много лет. А вы что, это пишете разве?..

— Ну…

— Ну ладно… Нинка же была любимой женщиной многих замечательных людей — Олега Ефремова, Олега Даля. И она, в общем, не скрывает тех своих увлечений и драм. Она искренняя в этом.

— Вы опять первым в истории называете ее уже «великой артисткой»!

— Думаю, первым ее так называл Ефремов. Так называл ее и Меньшов. Но на Нине «величие» не сказывается. Она скромно живет со своим котом в маленькой квартире. Ее муж — осветитель в театре. Она отказывается от тысячи денежных ролей в сериалах (а ей постоянно предлагают). У нее отсутствует «часть жизни» — некоторые важные внутренние органы. Но она назло всему живет и одержима тем, что делает. И никакой славы, по-моему, ей не нужно.

— Вы с такой влюбленностью говорите о своей партнерше… Вроде бы это и не ядовитый Гафт, а Петрарка…

— Да она потрясающая!

— Но ведь в том же «Современ­нике» немало хребтов поломали. И Шекспиру, и Остров­скому. Да только вас почему-то на помощь не зовут молодые режиссеры-травматологи. Не доверяют разве?

— Я не видел в нашем театре ни «Грозу», ни «Антония...». Посмотрел относительно недавний спектакль «Полет черной ласточки» — об «отце народов». И посмел сказать Игорю Кваше: «Старик, дочь Сталина когда-то считала, что есть на свете только один артист, который больше других похож на Иосифа Виссарионовича, — это ты… Так вот… Очень хорошо, что она не видела твой спектакль…» Кваша обиделся!

— Валентин Иосифович, не намекаете ли на старую байку уже в связи с Фаиной Раневской?

— Это о том, как Раневская, узнав, что Вертинская репетирует в «Вишневом», заявила: «После этого я меняю фамилию!»?

— Нет-нет… Другое. Когда ту же Фаину Георгиевну в свое время пригласили на «Вишневый» в «Современник», а Раневская сходу парировала: «Волчек продаст этот сад еще в первом акте!»

— Не могу сказать, что это правда. Но на уровне легенды — очень даже может быть. Так вот на этот раз в «Вишневом» я придумал себе проходы. Фирс не то чтобы больной человек, просто дух из него вышел... Он — солдат. Он не знает ни прошлого, ни будущего. Он знает только свой век. Это человек с юмором. Но главное для него — молчание. Потому что верно служит и любит свою хозяйку, Любовь Андреевну Раневскую. Но Фирс чувствует, как смерть приближается. Как пес это чувствует… У него уже и проходы другие, иные движения. Он смотрит на Раневскую влюбленными глазами, разрешает себе присесть перед ней, поцеловать руку, как собака…

«Анатолий Эфрос часто плакал»

— Так действительно Париж принял вас восторженно?

— Я же не составляю «рейтинги аплодисментов»! Хотя что значит «хорошо принимали»?.. Я помню свои ощущения после «Трех сестер» в Художественном театре, когда играли Тарасова, Степанова, Еланская. После того спектакля стояла гробовая тишина! А чему хлопать-то? Аплодировать тому, что ты три часа так мучился и так страдал? Уже потом — после тишины — мало-помалу раздавались редкие хлопки. Позже — аплодисменты. Но эти аплодисменты были похожи на реквием. Не как сейчас зачастую — «Ура, ура! Вы к нам приехали! Наконец-то! Мы видели вас в кино, а теперь вы здесь!» — тогда было иначе. Это было состояние, которое просто не позволяло громко аплодировать. И после «Трех сестер» Немировича-Данченко подавленные люди выходили из театра словно из Мавзолея Ленина. Зрители просто не разговаривали... Мне было тогда лет 18. И МХАТ был моим любимейшим театром. Там играли мои любимейшие артисты. Ничего более великого я не знаю. И уже не узнаю. Люди существовали тогда в зашоренном идеологически закрытом обществе. А чеховский текст и гениальная игра актеров — все это было словно отдушиной.

— А разве не отдушина — уже сегодня — замечательная игра актеров в насквозь заидеологизированных советских пьесах, когда на телеканале «Ностальгия», вдруг посмотришь, как Евстигнеев или Ефремов играют «Заседание парткома» — чудовищную пьесу Гельмана?

— На днях на НТВ — очень поздно — показали МХАТовскую «Школу злословия» Шеридана. После этого уснуть не мог. Андровская, Яншин. Я поразился не только их глубине актерской, но и удивительному ритму, чувству жанра. Спустя десятилетия рассматриваешь это как драгоценности. Наблюдаешь, как сверкают они в свете сегодняшнего дня. Как они молчат! Как играют сложнейшие сцены! Вот потому и вспомнил о «Трех сестрах». В том спектакле, конечно, не было протеста против советского времени, но там было внутреннее «инакомыслие».

— У вас в «Современнике» заметен «конфликт поколений»? Вроде на первом плане — Чулпан Хаматова, даже Марина Алек­сандрова. Но и отцы-основатели вроде в тень уходить не собираются.

— У нас в театре нет никакого конфликта поколений. Возможно, еще Олег Николаевич Ефремов в момент создания «Современника» что-то предусмотрел? Вот удивительная история: Ефремов же всегда был против Советской власти, а Советская власть его обожала...

— Да где же «против»-то? Идео­логические советские пьесы ставил одну за другой. Почти всю лениниану переосмыслил! Зачем сочинять, Валентин Иоси­фович?

— Ну, во всяком случае, он был внутренне против и часто говорил об этом.

— Но это разные вещи. Какой-то кукиш в кармане.

— Да, но как ни странно, его гражданственность многое определяла. И поэтому «Современник» состоялся. Только уже во МХАТе он не поставил ни одного хорошего спектакля. И, кстати, именно Ефремов пригласил меня в «Современник», когда я играл графа Альмавиву в «Женитьбе Фигаро» в Театре сатиры.