Я помню зимние вечера. Бабушкин светлый дом, запах булочек, котлет и прочих вкусностей, которые у неё выходили какими-то особенно вкусными. Шерсть и топот собак по всему дому. Под пледом можно было бы пролежать вечность, если бы не вспыхнувшее в мозгу осознание того, что солнце скоро сядет, а ты ещё не успел погулять. Тут же натягиваешь на себя множество слоёв тёплой шуршащей одежды, со свистом выпускающей воздух, подзываешь слюнявую братию и со скрипом открываешь красивую дверь с заиндевелой ручкой. В первый момент белизна набрасывается на тебя, приходится сощурить глаза. Но потом собираешься с духом, смело распахиваешь их и вдыхаешь мороз. Слышно, как с треском образуются прозрачные синеватые узоры в носоглотке, потрескивая, подбираются к мозгу.

Собаки проскальзывают мимо, несутся вдаль, а ты всё стоишь, зима уже прорастает в твоём теле мелкими иглами, приковывая к вечности.
Наверное, что-то подобное видят люди перед смертью. Тот самый свет в конце. Маленькая смерть, что-то вроде оргазма.
Конечно, тогда таких ассоциаций не возникало. Ты не думал о любви, счастье, вечной жизни. Не размышлял о радости, которую может дать единение с кем-то другим. Потому что они дети, цельные существа, счастливы сами по себе.
В отдалении раздаётся лай, карканье вороны, сигнал машины, крик, смех, речь – разнообразные звуки раздаются из невидимых белоснежных колонок. Ты встряхиваешь головой и с визгом кидаешься в самый большой сугроб. Звук, не успевая подняться до верхушек деревьев, потихонечку замерзает, повисает в воздухе и медленно планирует вниз,  растекаясь по земле и капая с веток.

А в это время ты, ощущая себя первым человеком на луне, с гордостью и любопытством оставляешь на снегу свои следы. Лепишь каких-то уродливых, но невероятно дружелюбных созданий, отламываешь и грызёшь сосульки, вырисовываешь палкой узоры на покрове белизны, с радостью обнаруживаешь треугольные отпечатки птичьих лапок, кровавые капли рябины, мёртвый, вырезанный изо льда листок.

И тут...

Просто невероятный момент.

 Вы только прислушайтесь.

 Ещё одна бесконечная пауза.

Как будто кто-то нажал mute. Собаки замолкли, люди исчезли, машины никогда не существовали, вороны свалились с деревьев и закопались в сугроб. Даже ветра нет.

И белизна становится розовой.

Маленькие неровности на снегу превращаются в барханы и замершие барашки неведомого красного моря. Мороз становится мерным теплом. Огромный розовый глаз смотрит на тебя, а ты на него. Он игриво подмигивает, еле заметно кивает и резким движением смахивает с бархан тлеющее пламя, а сам скрывается за поворотом.
А потом ты понимаешь, что ты не в пустыне, и даже совсем не в море. И никакая это не комната, обитая ватой, заполненная белым конфетти. Нет.
Ты смотришь на незаметно для тебя зажёгшийся фонарь. Он освещает... помните? Он освещает бриллианты.
Они мертвенно мерцают мириадами голубоватых граней, тихо перешептываясь, незаметно плетя интриги, и предпочитают смерть возможности остаться в твоих руках. Это тебе давно известно. Поэтому ты берёшь горсть и подбрасываешь её черноту неба. Ощутив полёт, бриллианты превращаются в серебряный дождь.

Я помню воздушные шары. Как плакала, если они вырывались, и как бездушно забывала о них в тот же вечер, если они оставались со мной, позволяя им висеть под потолком, постепенно сдуваться и умирать. И как потом было грустно находить за диваном пёструю тряпочку. Но печаль быстро проходила, ведь вскоре мне опять покупали шарик. Не лучше было бы их отпускать?