За две тысячи миль, примерно, время уже не течёт: оно останавливается каждые двести метров, руку кладя на плечо ближайшей жизни, потому что за две тысячи миль моим временем жизнь не ощущается.

И это было бы ещё полбеды: вот, например, коты имеют больший простор для бездействия, так как чуют подушечкой лап даже шорох в мышином семействе, в центр сферы космической встав.

Им толкаться не нужно, конечно, в переполненном утром метро или расставаться на вечность и с добычей, и с близким котом: это ведь у котов демократия, а у нас так, трепыхание масс, и столетия мысли не хватит, чтоб услышать божественный глас, раз за сто световых километров он тоже о чём-то молчит, и молчание вносится ветром в дрожанье свечи.

А народ невниманием схвачен, пустоту напуская на лица, но даже у тишины есть дыхание, значит, и у неё есть, чему прекратиться.