Никакая песня не может начаться
Без яростной мысли о равенстве, братстве,
Без яркой идеи того, что не лживо,
Того, что не смертно и не достижимо.
А если так просто стоять с микрофоном,
Кривляясь в манере ушастой мартышки,
Из уст извлекая не слово, а стоны,
Подобные томной и сытой отрыжке,
То это не песня, а что-то другое,
Приятное слуху моральных изгоев,
И бедные дети, завыв от тоски,
Рвут душу и сердце своё на куски.

Вот, скажем, в колхозе. Сидишь под гитару,
Кругом комары и зарницы пожаром,
И пьяный, и злой, и по струнам удар,
Вскопав целины бесконечный гектар.
В условиях этих без лишних прикрас,
Нередко меняя общественный строй,
Рождается сила космических масс,
Ведущая смело всех нас за собой.
Со сцены такое вершить не с руки,
Ведь публика – это всегда ишаки,
Их уши послушны, но в сердце их лёд,
За пару часов всё навеки пройдёт.

Поэтому страшно, когда в тишине
Народы беду топят в белом вине
И пьют словно шёпотом, слушая вас,
Чьи ритмы тамтамом внушают экстаз.
Но будут без лишних эмоций молчать,
Как будто впервые вас встретить пришлось,
Ведь петь про такое, что стыдно назвать,
Желания нет. И народ с песней врозь.
А хочется всё же порою ночной
Услышать мужицкий… Да Боже ты мой,
Хоть матом чтоб пели, но сразу и все,
Идя по нетрезвой от мыслей росе.