В который раз я за неимением особого выбора шёл по улице: в неё упиралась дверь подъезда моего проживания, а выходить с балкона пятого этажа было неудобно и, к тому же, бессмысленно по причине едва ли не большей гадостности окольного пути через дворы, на котором из-за отсутствия толчеи людей уже ничто не могло отвлечь от мысли об их скрытом и постоянном присутствии. Это как с крысами: лучше быть с ними вблизи и на свету, чем в темноте, где они могут выпрыгнуть из самого неожиданного угла и застать врасплох потерявшего бдительность меня. Нет уж, лучше идти рядом, ощущая их толчки и раздражение, чем осознавать, что они тебя отовсюду видят, а ты их – нет.
Среди тесноты тел город неуклонно напоминал удивительного гиппопотама, исполинская пасть которого лакала небо над деловым кварталом, а анус услужливо открывался каждое утро в пять сорок пять, без опозданий, чтобы не нарушать пищеварение. Такой стабильности мне оставалось только с восторгом завидовать. Хитросплетение внутренностей резко контрастировало с вялой прямолинейностью потока полусонных хозяев мира и собственной требухи. Переварить до двух миллионов в день. Но моя кишка неизменно ведёт к пасти, что, впрочем, никого не смущает. Многократно переработанный, еду, сдавленный, словно бронзовый памятник, а вокруг улыбаются вялым безразличием лица всевозможных национальностей или вообще без признаков народности. Знаю я цену их безучастности – все только делают вид, что меня не замечают, а на деле следят, прощупывают, прислушиваются к ритмам миокарды моей, думают, достаточно ли я съедобен для ужина бегемота. «Вы выходите на следующей станции?». И это вовсе не вопрос, ведь их не интересует ответ. Это уведомление, на их поганом наречии означающее: «Сегодня тебя сожрут и тобой испражнятся, и это будет длиться вечно, с девяти до шести плюс сверхурочные»
В необходимый момент меня аккуратно выкидывают из вагона на обшарпанную шершавость платформы. Волны желудочных соков теплы и безопасны, хоть и кипят в них нешуточные, по их представлениям, страсти. Книжки и музыка, в переходах бродят цыгане, без медведей, зато с многогранностью сюжетов и форм представления. В Риме таким кидали мясо и хлеб прямо под ноги, а многие европейские короли сажали их в трюм с евреями, отчаливали баржи и топили кочевников без суда и следствия в пресной воде. А теперь их топят в желудке вместе с нами. Не очень радостное обстоятельство, так как выходит, что я еврей. Я это и раньше знал, но зачем же так беспардонно подобное в лицо бросать?
В узком горлышке мало места для праздных мыслей, любое движение строго направлено и очерчено незримыми границами. Качаемся в ритме вальса под музыку уходящих со всех сторон червеподобных синих сосисок. Местами людей заменяют скульптуры или колонны, а кое-где вообще никого не видно. Но даже если их нельзя заметить под колёсами, вовсе не факт, что их там совсем нет, иначе почему так мерзко качает и так громогласно скрежещет? Мать-природа не может создать столько неудобств, а вон тот пухлый тип с «Советским спортом» в руках мало того, что может, так ещё и наверняка хочет. Урчит живот, поворачивается чудо-зверь, как шестерни крутятся органы его. Перистальтика всё отчётливей обдаёт свежестью очередного рабочего утренника, и всё так же без особых усилий со своей стороны выпадаю из пасти, смятый ощущением обманчивости окончания пути.
Каждый раз, когда строится небоскрёб, зодчие, прорабы и разнообразные каменщики перестают понимать друг друга. Из глотки за спиной веет зловонным жаром многотысячного процесса, зуб подпирает разность ускорений свободного падения. Если забраться и спрыгнуть, наверху я буду ускоряться медленнее, чем внизу. А если я стану председателем совета директоров, то смогу каждый день иметь доступ к крыше, на которой падение так замечательно отличается от того, которое я могу себе позволить сейчас. Плюс, можно будет кидать оттуда монетки, наглядно демонстрируя свою власть над мощью Вселенной. Но даже на такого высокопоставленного человека будут смотреть из тысяч нор, объективов и глаз. Крыша – это всё равно ещё слишком много g, гравитация притягивает взгляды, взгляды влекут мысли, мысли приводят к действиям, действия сливаются в движения и миграции. Уберёшь гравитацию – и серый толстобрюхий зверь умрёт от голода, потому что небо перестанет загонять во все его отверстия очередных разумных существ. Существа трутся друг о друга, порождая токи, освещающие то, что и так осветилось бы солнцем, или даже то, что никогда бы им не осветилось. Гравитация – мысль – трение. Чтобы устранить последнее, надо убрать любое из первых. И лучше, конечно, убрать разум, ведь под действием силы тяжести на нас падает и что-то хорошее, а не только плохое. Вкусные плоды, например, или звёзды. Под действием же разума – только люди. Я уже и не помню, когда на сверху обрушивалось что-то не созданное руками (или иными частями тела) моих собратьев.
Вот если бы с высоты своего стремительного полёта на меня нагадил обыденный для атмосферы голубь… Был бы хоть какой-то нечеловеческий контакт.