Стоял, светился столб ночной
Неодолимою тоской,
Непостижимою, иной,
И оголял своей рукой
Несчастий строй, сомнений рой.

Его рука как огонёк,
Как острие, как пароход,
Кому-то перст сей не в упрёк,
Иным совсем наоборот:
Пожмёт он взгляд и обожжёт.

И пёс стоит под фонарём,
И наслаждается огнём,
И след свой оставляет в нём,
На нём, и рядом с ним кругом.
Ах, этот пёс, прекрасен он.

Как откровенно и свежо,
Как будто по сердцу ножом,
Как будто по небу дождём.
Жест пониманьем окружён,
И оттого всем хорошо.

И льётся жидкость как вода,
И лампой светится звезда,
И собираются волхвы
С дарами светлой пахлавы,
С кишмишем, и идут туда,
Где гор Кавказская гряда,
Где подфонарный чудо-пёс
Поёт на свет, задравши нос,
И освящает тьму и свет,
Их пропитав собой насквозь.
Идут волхвы, чтоб был обед,
Чтобы явилась шаурма
Для здравья тела и ума,
Чтобы напрасно не пропал
Собачий радостный запал.

Стоял, светился столб ночной
И пах безмерною тоской,
Но, миновав сомнений рой,
Прикрывшись пёсьей правотой,
Впервые смог он стать собой,

И расточилась темнота,
И набежала голота,
И мир от счастья клокотал.
И был эфир. И был портал.
И чудеса являлись им,
И пел сантехник Никадим
Про свет, про истину, про пса,
Про голубые небеса,
Про след, оставленный в ночи,
Про двери пел и про ключи.
Раскрылись вмиг души глаза,
И каждый сам на столб вписал
Себя торжественной струёй.
И мир был всем. Всем был покой.