1.
Евлампий неплохо умел складывать числа, и это его мастерство превосходило в нём все прочие. В буквосложении же он был явно не так хорош, и буквы он предпочитал не складывать, а просто пропускать мимо себя. Поэтому уже в три года врачи решили, что он глухонемой, хотя на самом деле он говорил и слышал не хуже многих, просто в сумме это ничего не давало его уму и фантазии. Хитрая арифметика его жизни так и текла бы, размеренно и неспешно, если бы не Дозидор. Дозидор был человеком совсем иного склада того, что вообще можно сложить. Он даже скорее был вычитанием, и он выкидывал из своей головы каждый день сотни томов, тысячи крылатых фраз, улетавших так далеко, что самому их прародителю не было видно, где свивали они гнёзда свои, но так как нигде, где он бывал, эти гнёзда не обнаруживались, можно было заключить, что мысль Дозидора ушла намного дальше, чем могли бы уйти его ноги. Вот так и жили два замечательных человека: Евлампий и Дозидор.

2.
Однажды Евлампий полюбил женщину, но не было в любви его ни тени порока, ибо любовь его была целочисленной и могла как делиться, так и умножаться без всяких ограничений со стороны и изнутри. Весною он собирал первоцвет, по вечерам играл на лютне, и каждый взгляд своей возлюбленной считал счастьем. Иногда у него от переизбытка наслаждений даже возникала мысль о самоубийстве, но он никак не мог подобрать подходящий его состоянию образ смерти: ему хотелось подавиться бабочками или исчахнуть от безобиднейшего недуга, например, от облысения. Но каждый раз ему мешал облик Дозидора, который не только сам не сумел бы как следует умереть, но и обязательно испортил бы какой-нибудь неуместной гримасой или позой даже чужую гибель. Дозидор же действительно не умел умирать. Даже больше, он и не думал о подходящем способе, словно того, что он никогда раньше не помирал, мало. Эта алчная душонка всегда была чужда высокого полёта и лишь по субботам посещала синагогу.

3.
Наступила осень, и Дозидор пошёл на рынок, чтобы купить новые валенки и оповестить таким образом зиму о своей готовности к ней. Готовность была его кредо. Он всегда встречал как самое обыденное явления совершенно неожиданные: восход солнца, результаты выборов, собственную старость. Собственно, у людей, его окружавших, порою даже возникало ощущение, что Дозидор – пророк или прорицатель – только он скажет, ткнув пальцем в небо: «Глядите, ворона», как и вправду там, куда он указывал, обнаруживали эту удивительную птицу. Да что там у людей – такому дару дивились и некоторые животные, опасливо обходя Дозидора стороной: как бы не предсказал чего и не лишил их святого неведенья и права быть неготовыми. Дозидор лишь посмеивался над этими их страхами, для него такими очевидными. А ещё, бывало, перед сном он читал свежие утренние газеты, но это скорее так, для тренировки.

4.
Вообще-то, у Евлампия была не просто полная, а сверхполная семья, так как одних отцов у него насчитывалось пятеро, а уж матерей, бабушек и дедушек было столько, что он и не пытался запомнить все их лица и родословные. Когда кто-то из них уходил в мир иной, Евлампий тяжело сожалел о таком исходе, а так же о том, что счёту этим смертям нет и быть не может. И это при том, что как раз со счётом у Евлампия всё было очень неплохо. В общем, одна морока была с роднёй, и обнадёживало его лишь то, что Дозидор не приходился ему ни братом, ни сватом, так что Дозидора вполне можно было считать светлым лучом в непроглядной пучине гибнущих ближних. Но, тем не менее, однажды Евлампий решил, что и Дозидору пора умереть. Он взял свой любимый нож и убил Дозидора, однако так неудачно, что тот этого даже не заметил и продолжал вести себя как ни в чём не бывало. «Вот скотина. Это он мне назло», - подумал Евлампий. «Всё-таки правильно я сделал, что убил его».

5.
Когда Евлампий долго оставался в одиночестве, он начинал считать: «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…» За этим занятием его обыкновенно и заставал Дозидор. Каждое число было Евлампию другом, и он подолгу мог наслаждаться его смыслом и сутью, его бесконечной мудростью, чуткой отзывчивостью. И не надо было никаких усилий – числа сами текли друг за другом. Но Дозидор неизменно приходил, потому до конца своих дней Евлампий так и не узнал, что идёт вслед за «пятьдесят четыре».

6.
Евлампий знал, что любит чернику, а Дозидор об этом даже не догадывался.