Свет скользнул ярким пятном по векам и растаял, ушел в полудрему.
Нет, вновь вернулся, как гость незваный, что проходил мимо, но увидел свет в доме и остановился, постучал. Проснитесь, люди добрые, не поленитесь, откройте глазоньки!

А вот не проснусь. Щас как повернусь на другой бок, да накроюсь одеялом с головой, и буду спать. До весны, не меньше. Фиг меня добудишься.
Хотя, какой уж тут сон…

Ох, елки, что ж так светло-то, хоть глаза зажмуривай и не открывай.
Иш ты, котенком ласковым из трех окон по сосновому полу потягивается, рыжими бликами играет. На окне в морозных узорах искрами рассыпается…
Ну и пусть декабрь, пусть зима. А мне тепло. Занавесочки веселенько светятся летними ромашками, будто греют. Будто летний день за окном, сейчас теплым ветерком повеет…

Повеет, повеет, да только не оттуда. Эх, мать, про тебя-то я и забыла!
Теплая, большая, белоснежная моя, всю ночь с тобой пироги пекли, старались. Вон, в корзинке под салфеткой румянятся. Брюшки толстые, спинка поджариста – важные. Сейчас припек затоплю. Тепла добавлю…

Дровишки дубовые – вы на потом пойдете. Сначала береста крученая, полосатая. Потом сосна пахучая, маслянистая, а уж потом и вы, душегрейные, серьезные. Вот и ладненько, вот и затрещали. Водицы студеной из ведра – и в чайничек. Запотел, испугался горячей печи, потом зашумел, зафыркал, как кот довольный заурчал. Еще бы. Тепло все любят.

Вот и время подоспело.
Сковороду тяжелую, натруженную, как материнская ладонь, рядом с чайником – раз. Маслица – два. Зашипело, расползлось по окраинам, запузырилось. Теста сметанного, от яиц румяного, тонкой струйкой – три. Растянулось, разнежилось, запеклось, запфыкало, хрустящей корочкой по краям обросло.
А мы его вилочкой – раз, и белым брюшком вниз. Ой, ты, румяненький, да дырявенький. Сметанки на тебя не пожалею. Красавчик, красавчик, право слово. Ну, ты полежи вот здесь, отдохни. Сейчас тебе дружок будет.

А вот и шевеление в массах. Население из-под одеяла высунулось, носом покрутило, глазенками поморгало, стало штаны нашаривать. Стало быть, блины всем любы.

Не чесано, не мыто, не брито – потянулось на кухню. А ну, марш умываться, семеро с ложкой, одна я с половником!
Поскулили, потоптались и решились. Приватизировали чайник и пошли умываться. И зачем им чайник? Он совершенно чистый, честное слово.

Вернулись, как герои – грудь колесом, носы красные, вознаградили себя горяченьким. Хорошо у печки блинами греться. Одно слово – декабрь….

А снежок-то хрустит! Чисто крахмал и голубеет так же. Синим изнутри подсвечивает, сверху звездной пылью искрится, вьется серебряной дымкой на свету.
Береза шторами свесилась, пол крыши закрыла плетением сахарным.
А солнце! Огненный апельсин среди холмов взбитых сливок. Точно торт, не иначе. Со свечками темных елок…

Ну, выходи чудушко…Ох рожа, на кого же ты похожа, чисто мамонтовая шерстюга у тебя. А с морды - так дикобраз, вон волосья длиннющие во все стороны топырятся. Уже заиндевели.
Ну вот кто ты после этого? Чебурашка и есть.

И не надо меня нюхать. И жевать рукав тоже. Блинами пахнет, знаю. А тебе, вот, на держи, черняшка соленая. Мням, вкусно? Ага, только слюни об меня не вытираем, ладно? Ну, вот ты стой, а я пока тебя собирать буду. В оглобельки зайди и не дергайся, а я тебе потом хобот почешу, ты мне напомни..

Ну, кто со мной? Так, без визгу падаем на тулуп в порядке живой очереди. И ноги с собой забирайте, а то потеряем. Рот закрыли, а то надует. Под меня ноги не подкладываем, если дороги.

Но, пошла милая потихоньку…