[328x348]
Встретил сегодня своего ровесника: человек мечтал рисовать, закончил художественное училище, а потом нашлись другие дела и заботы, жизнь пошла наперекосяк. И все - здравствуй, водка! Прощай, творчество! И кисти забыты. Сколько в жизни таких примеров? Множество, к сожалению. Но встречаются люди, которых даже форс-мажор не отлучит от милой сердцу музы. Даже слепота - от бумаги и красок. Со слепым художником Дидоренко я беседовал в его родном Харькове. Вот его история, я ее лет десять назад написал для газеты "Жизнь". А сегодня про нее вспомнил: может, быть, кого-то она укрепит в верности своей мечте. Сил Вам! Картина на фото - одна из работ Дидоренко.
А вот моя старая заметка:
Рисовать сердцем
Слепой художник Дмитрий Дидоренко стал лауреатом премии имени Куинджи – одной из самых престижных наград в области изобразительного искусства
…Последним, что увидели глаза Дмитрия Дидоренко, была мина. Время словно замедлилось. Дима видел, как по сизому корпусу мины паутиной поползли трещинки. Как из них полыхнули желтые языки пламени. Видел, как они слились в огромный радужный шар.
И Дидоренко провалился в черноту.
Сознание не покинуло его. Боль была такая, что гимнастерка мгновенно пропиталась потом. Потом ее стало заливать что-то горячее и липкое. Он попытался протереть глаза рукой. И ужаснулся – вместо лица была сплошная рана.
- Добейте! – простонал он подбежавшим товарищам. – Все равно умру!
- Ты что, командир! - тряс его Саша Воробьев. – Не умирай! Что я твоей матери скажу?
Саша бинтовал ему голову, грудь, ноги. Марля побагровела от крови. Бинты кончились.
- Все, Саня! - сжал Дима руку друга. – Дай умереть.
- Нет!
Саша разорвал свой камуфляж на полосы. Потом в ход пошли куртки ребят. Кровь удалось остановить и друзья потащили Диму к шоссе. Перекрыли дорогу. Водитель «Жигуленка», увидев перепачканных кровью парней, попытался развернуться. Сашка бросился на капот:
- Если не повезешь раненого, зубами порву!
Медицина
В районной больнице Дидоренко положили в бокс.
Он услышал брошенную кем-то из медиков фразу:
- Травмы, не совместимые с жизнью…
И тут его взяло зло. Врачи разговаривали так, словно перед ними лежал покойник.
Дима схватил врача за рукав халата:
- Слушай, ты! Я жив и буду жить. Везите меня в Харьков. Там мама…
Оперировали его в Харькове. Хирурги достали 29 осколков, 46 осталось в теле. Очнувшись после наркоза, Дима услышал мамин голос. Надежда Гавриловна сидела рядом с кроватью и плакала.
- Все хорошо, - сказал он маме. – Я с тобой.
Глаза
Лицо Диме сделали заново. Когда сняли бинты, он спросил мать:
- Похож?
Надежда Гавриловна смотрела на лицо сына. Такое родное и такое незнакомое - багровые шрамы, синева оставшихся под кожей частиц взрывчатки, невидящие глаза.
- Сынок, шрамы украшают мужчину.
Дима усмехнулся:
- Красавец, значит. Потом посмотрим!
Мать тогда так и не решилась сообщить о приговоре врачей. Они пришли к выводу, что Дима ослеп навсегда. Но как можно сказать об этом сыну – ведь Дима был студентом художественного вуза, самым талантливым на курсе!
Оставалась крошечная надежда что зрение вернут в Санкт-Петербурге. Мать отвезла Диму туда. Глазной хирург, прошедший Афганистан, осмотрел пациента и рубанул, словно палач:
- Видеть не будешь. Радуйся, что при таком ранении вообще жив остался!
Дима застыл, оглушенный известием. Окулист положил ему руку на плечо:
- Ты кем раньше был?
- Художником.
- Очень жаль. Придется менять профессию.
- Не придется.
Письмо
Дима для себя все решил – если зрение не вернуть, то не за чем жить. Дождался, когда заснет мать. Потом тихо подошел к окну. Скрипнула рама. Его остановил крик матери:
- Дима!
Надежда Гавриловна рванулась к сыну, прижала к себе.
- Я без тебя тоже умру, - говорила она. – Ты должен, ты обязан жить!
- Ради чего?
- Да ради тех солдат, которые за нас погибли! Ты что, забыл?
…Дима помнил то письмо наизусть. Ему было тринадцать лет, когда он нашел его в степи под Харьковом. Письмо было спрятано в винтовочной гильзе, завернутой в старую пилотку. Вот его текст: «После утренней атаки остался один. Погибли все товарищи. Патронов мало. Зато гранат до черта. Немцы, скоро, наверное, опять пойдут. А я один. Буду стоять до последнего. Прошу передать домой, что я выполнял свой долг перед Родиной. Прощай, мама. Я не мог поступить по-другому. Ведь я советский солдат. Мама, я сегодня стоял со смертью лицом к лицу и понял, как хорошо жить. Высота все же наша. Целую родную маму. Заканчиваю. Кажись, начинают стрелять. Мой адрес: Кировская область, Шурминский район, село Ральники. 20 мая 42 года. Сержант Матченко.»
Дима долго пытался найти родных этого бойца. Посылал запросы, отправлял письмо на экспертизу. А потом, когда служил в армии, ездил в Центральный архив в Подольск.
После дембиля возглавил студенческий поисковый отряд. Ходил в привезенной дедом с фронта лейтенантской форме. В ней подорвался, когда вместе с друзьями откапывал останки советских солдат. Мина была фашистской…
- Прости за слабость! – обнял Дима мать. – Я не сдамся.
Роман
Дима начал писать роман про войну. Про лейтенанта, которому выбило глаза взрывом. Про то, как оставшись один, офицер продолжал бой…
Позвонил старый знакомый из Москвы:
- Ну, как дела, пишешь?
- Да, пишу.
- Замечательно! Я продал твою картину, присылай еще!
Дима вдруг понял, что приятель ничего не знает о несчастье. И думает, что Дидоренко по-прежнему занимается живописью.
- Пришлю! – вдруг сказал Дима. Положил трубку. И крикнул Надежде Гавриловне:
- Мама! Помоги достать с антресолей краски!
Картины
Дима взял карандаш и набросал эскиз. Дом, уходящую вдаль улицу. Нарисованные вслепую линии плясали. Это был первый рисунок, сделанный им после взрыва. Он назвал его так: «Самый длинный путь начинается с первого шага.»
Дорога оказалась долгой и трудной. Дима придумал, как переносить на бумагу рождающиеся у него в мозгу картины.
Мы видели, как он делает это.
При помощи специально вырезанных бумажных лекал Дидоренко раскладывает задуманную композицию на множество деталей. Прикладывает трафарет к листу, наносит губкой краску. Потом сушит ее феном. И так – тысячи раз.
Его техника неповторима.
- Это тоже самое, что одновременно играть в шахматы на двадцати досках. – говорит Дима. Нужно точно помнить положение каждой точки на листе, помнить цвет. У каждой моей картины многие сотни оттенков…
- Но как вы, не видя, подбираете нужные краски?
- Внутренне зрение сохранилось. В мыслях и снах для меня мир по-прежнему ярок. Когда был зрячим, мог передать до ста семидесяти оттенков цвета. Сейчас – более тысячи. Мама помогает мне разложить по коробкам гуашь. А потом я делаю с красками все, что мне нужно. Разбавляя или смешивая гуашь, получаю нужный колорит и тон.
Запоминаю, где какая баночка с краской и всегда ставлю ее на место…
Уже слепым Дима написал более трехсот картин.
- Нужно быть гением, чтобы творить такое, - говорит доктор искусствоведения Валентина Мызгина, - Дидоренко всемирно признанный художник, статью о нем включили в изданную в Германии «Всеобщую энциклопедию искусства». Он стал лауреатом премии имени Куинджи. Более пятидесяти выставок по всему свету – это грандиозный успех…
На свою персональную выставку в Москве Дмитрий опоздал. Протискивался сквозь толпу зрителей и критиков.
- Куда прете, молодой человек! – огрызнулся на Дидоренко холеный мужчина.
- Извините, я незрячий.
- Тогда вам сюда незачем.
- Но я же автор!
- Не может быть – слепых художников не бывает. Это я вам как специалист говорю.
Дима улыбнулся:
- Глаза в живописи не главное. Запомните закон Дидоренко – «отсутствие зрения не является причиной для нерисования».
- А как же вы рисуете? – опешил критик.
- Сердцем!
Григорий Тельнов, впервые опубликовано в газете "Жизнь".