*
Солнце лилось вниз волной теплого нежного света, отражаясь от мостовых и оконных стекол, мимо которых проносилась карета.
Аллеи дышали утренней свежестью, листья шелестели от легкого, но уже по-осеннему холодного ветерка.
Ветер играл с ее локонами, и бледное лицо будто светилось изнутри, глаза вдруг стали такого чистого небесно-голубого цвета, фигурка казалась воздушной, полупрозрачной…
Джеймс даже невольно залюбовался ее воздушным силуэтом на фоне высокого яркого неба и зелени ветвей, еще не успевших подернуться золотом.
Он толкнул Адольфа, шедшего рядом, отвлекая того отсозерцания мостовой под ногами.
- Смотри, Апраксины! Как хороша, просто нимфа.
- Ты про Ивейн? Да… Прекрасна, но приходит конец… Я, поверь, я не могу без нее! Мне нужно видеть ее каждый день, чтобы не умереть от щемящей тоски.
- Да нет же, я про Варвару! Диво как хороша…
- Ничего в ней нет. Некрасивая, тощая, что-то в ней есть мальчишеское, ничего женственного, привлекательного. Но ты, кажется, влюблен, друг мой. Поздравляю.
Джеймс закатил глаза и усмехнулся.
- Чушь. Но она такая хрупкая, ее глаза прекрасны, они словно небо. Но хватит об этом. Пойдем, присоединимся к ним?
- Конечно, Ивейн будет рада нам.
Карета остановилась перед парковой решеткой, сплошь из витого чугуна, женщины вышли из открытого экипажа и не спеша пошли по дорожке в глубь парка, студенты догнали их на полпути к небольшому пруду.
- Ивейн, стойте!- от быстрого шага дыхание у Адольфа сбилось, и он ловил воздух ртом.
Варвара застыла и обернулась, очаровательно улыбнувшись, Ивейн же продолжала идти, словно ничего не заметив.
- Ивейн, подождите! Это же Адольф и Джеймс!
- Пускай подойдут ближе,- не оборачиваясь, бросила мадам Апраксина.- Это правила хорошего тона и я надеялась, что ты с ними знакома.
Варвара кинула в ее сторону злой взгляд и пошла навстречу молодым людям.
- Здравствуйте, Адольф, Джеймс,- она протянула тонкую руку, затянутую в белую перчатку.- Рада встрече.
Джеймс прикоснулся губами к ее руке, Адольф ограничился рукопожатием.
- Мы тоже. Ивейн!
Шварцштраль ушел к рыжеволосой Апраксиной, оставив Варвару наедине с блондином.
Джеймс скептически оглядел удаляющуюся пару.
- Как странно, что мой друг так серьезно увлечен ей, вы не находите?
Они шли в некотором отдалении от Ивейн и Адольфа. Варвара молчала, но потом как-то неестественно оживленно поддержала беседу.
- Не нахожу ничего удивительного в том, что Адольф испытывает к Ивейн столь сильные чувства. И хотя она жена моего брата, я не могу мешать их любви. Когда приедет Александр им придется расстаться, так или иначе.
- Думаете? Что-то мне кажется, что Адольф ее так не отпустит. Вы верите в любовь?
- Да, как в небо и солнце, как в Бога и Дьявола. Мы не видим ничего из этого, лишь чувствуем. Ах да, вы циник, человек нового поколения, вам чужды мои доводы и мои чувства.
- По-моему, это пройденный этап, грядет новое столетие. Наука перевернет мир, и скоро это понятие уйдет в глубину веков. Любовь. Что это? Объясните мне. Я никогда не испытывал этого чувства.
Девушка откинула с лица спутанные ветром пряди и, задумавшись, отвечала, чуть прищурив глаза на яркий свет солнца.
- Любовь… Любовь, когда ты уже не ты, когда твои мысли больше не принадлежат тебе, когда твоя жизнь уже не твоя, когда ты дышишь не для себя. Но это все пустое…
Он внезапно взял ее ладони в свои, заглянул ей прямо в душу своими пронзительными и прекрасными серыми глазами. Она не отводила взгляда, смотрела проницательно и молчала.
- Нет, не пустое! Вы такая пылкая, вы так достойны быть любимой! Я хочу, чтобы вы всегда были счастливы. Пускай, для меня это лишь слово, вы так чудно верите в это! Я… Я не понимаю, как это быть таким, как вы. Это неимоверно чуждо для меня, но вы… Вы самая удивительная девушка, которую я когда-либо встречал! О, простите… Я совсем заговорился. Мы говорили о философии нового столетия…- он выпустил ее руки, а она улыбнулась. Ей нравились слова, которые говорил этот молодой человек.
- Оставьте, я не верю, что вы такой циничный.
- Но это так, меня не прельщают поэты-романтики. Я верю в свои силы, мой ум, мое состояние. Я также верю в привязанность и верность. Как собака хозяину, знаете. Это, как говорила моя дражайшая тетка, долг, который превыше всего. Но я не чту долг. Если бы любовь, как вы говорите не умерла бы в прошлом веке, то люди бы перестали резать друг другу глотки из-за пустяков, молиться кровавым богам. Бог продался людям. Дьявол опустился до банальностей. Война, смерть, страх – это банально. Этого может не быть. Люди слишком доверчивы, верят всему, что им скажут, поэтому убивают, калечат, причиняют боль таким же людям, как они сами. Люди разучились быть людьми. И как же так, если вы, русские, верите в Бога, то почему царь погиб от руки человека? Человек стал сам себе идолом…
Варвара не сводила взгляда задумчивых глубоких глаз. Она слушала и молчала. Она не верила этому красивому юноше с тонкими чертами.
«Он верит в то, что диктует ему век. Он атеист. Он циник. Но он же чувствует, что я несогласна. Я не такая, как он. Для меня мир огромный и неопознанный, полный нового, а для него – маленький клочок мироздания. Он чуждый мне. И ему никогда не понять, что значит рыдать в подушку, захлебываясь в слезах, когда твои чувства отвергнуты, когда дорогой тебе человек даже не знает о твоем существовании. Ему не понять, но я…»
- Царь… Политика. Саша мог бы вам ответить, но я, вы же понимаете, - она грустно улыбнулась. - А как же любовь к родным, к Родине?
- К родным? Отец дает мне средства к существованию, моя мать подарила мне жизнь, я привязан к ней, брат мне друг, я могу на него положиться. Родина? У меня ее нет.
- Вы должны быть несчастны.
- Отчего?
- Вы так одиноки, не правда ли? – она задумалась на секунду. - Смотрите, Ивейн и Адольф ушли в беседку, пойдемте к пруду, там так хорошо у воды…
Джеймс, сбитый с мысли, пожал плечами и пошел следом за ней в самой кромке воды, по которой ветер гнал мелкую рябь.
- Холодно, мне так холодно…
Она прижалась к нему всем телом, теперь, когда он стоял так близко от Варвары, она оказалась ему еще более тоненькой и хрупкой, беззащитной. Он снял с себя бархатный камзол, накинул на ее худые плечи.
- Обнимите же меня, Джеймс, обнимите, вы такой замечательный, Джеймс.
Он обнял ее своими тонкими руками, его волосы падали ей на плечи, путались с черными локонами.
«Не может быть, чтобы она была влюблена в меня. Я не хочу сделать ей больно. Я лучше буду лгать всю жизнь, чем сделаю ей больно».
«Ну почему, почему? Мое сердце принадлежит другому навсегда, и я лучше покончу с собой, чем буду с другим».

- Знаете, Джеймс, я буду вашей, если хотите.