И сколько было этих дней, ночей, бессонных или бессознательных? Проведенных здесь, в тесной каморке под названием жизнь? Что-то осталось позади, а впереди маячила бледная тень наступившей зимы...

Он не чувствовал ничего, кроме дикой боли, не видел ничего, кроме темных пятен, пляшущих перед глазами в ритме сальсы. Или маренги...
Капельницы, провода, яркие лампы, мутные стены и непрозрачные стекла... Ему смотрели в лицо два безразличных глаза, какого-то странного цвета хаки.
Он едва повернул голову, но перекосился и передумал. Ему больно было смотреть на свет.
И говорить ему тоже было больно.
- Хорошо, хоть в себя пришел,- доктор говорил ровным приятным, но немного сухим голосом.
- А как же переломы? Срастутся?
- По крайней мере, из комы выкарабкался, а вот ходить... Не знаю... Там все ноги раздроблены. И сотрясение тяжелое, хорошо, чтобы кровоизлияния не произошло.
Мать заплакала, ее красные от бессонных ночей глаза прикрылись.
Франц слышал все до последнего слова. Его рот был полуоткрыт, и закрыть его не было сил. Если теперь он не сможет ходить... Тогда зачем? Зачем жить такому молодому калеке? Слеза скатилась по щеке вниз, оставив влажную дорожку.
- Эх ты, неужели так нужно гулять по проезжей части?
Доктор с укором смотрел на мальчика.
Франц не отводил взгляда мокрых глаз. И молчал. Он вообще не хотел говорить.
- Знаешь, юноша, а сегодня зима началась.
У Франца опять навернулись слезы на глаза, но плакать было слишком больно.
Он прошептал в ответ тихонько, едва шевеля губами:
- Мам, я хочу жить. Доктор, помогите мне жить дальше.
Там за окном шел дождь и радуга раскроила хмурое небо...