«But, after years and years, the farmer grew to be an old man.

His hair and beard became as white as the blossoms on the pear

trees, and his back was bent and crooked, because he had worked

so hard. He could only sit in the sunshine and watch some one else

ploughing and planting where he wanted so much to plough and

plant. And he felt very unhappy, because he wished to do something

great for other people, and he was not able, for he was poor.»

APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.

 

 

P.

 

Духота.

Давящие грудь перины зноя, без малейшего намека на воздух.

Тонкий лучик солнечного света, дерзнувший пробиться через шоколадный плюш старомодных портьер. Хаос диковатого танца пылинок, застигнутого врасплох.

Бесконечное багряное море подушек, неспособное дать прохладу, но жаждущее поглотить любого, отдавшего себя на милость его волн.

Шелк и парча… казалось бы – куда уж холодней?

Казалось бы…

Старик отсчитывал последние мгновения своей немощи.

Отсчитывал, задыхаясь жарой.

Отсчитывал грустно и как-то очень привычно, можно даже сказать - деловито. Как если бы не в первый раз.

Своя, чужая, – какая разница? Все измерено, взвешено и всему есть своя цена.

Хорошо, когда цена определяется шекелями или любыми другими денежными знаками. И это так, и говорить тут не о чем. Хорошо, но скучно.

Намного хуже, когда полученную оплату ни один из ушлых базарных менял даже и не подумает принять. Хуже, да, но вовсе не смертельно. Сегодня не принимают, а завтра - ? Как знать, глядишь, и все изменится. Нужно только дождаться этого завтра. Когда бы оно там не думало себе наступить.

Да, милсдари мои, да… уж что, что, а ждать наступления завтра старик умел. Умел и никогда на своей памяти не проявлял нетерпения. Всему свое время. Всему своя цена.

А пока пускай полежит до лучших

Читать далее...

"THERE was once a farmer who had worked in the fields all his life.
Every year he had ploughed and planted and harvested, and no one
else had raised such fine crops as he. It seemed as if he needed
to only touch the corn to have it yellow and ripen upon the ear, or lay
his hand upon the rough bark of a tree to be sure that the blossoms
would show and the branches hang low with fruit."
APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.

...
[699x466]

дальше

...
[466x698]
дальше

...
[466x698]
дальше

Камень шлепает по воде… раз, другой, третий… много раз.
Хороший камень, плоский, так удобно ложащийся в ладонь.
И всякий раз, когда камень шлепается о гладь утреннего моря, в месте шлепка образуется круг.
Камень упрыгал дальше, а круги все растут и множатся.
Скрылся камень в утреннем мареве где-то там, где море становится небом, а небо с удивлением узнает себя в море.
Камень скрылся, а путь остался – путь, отмеченный концентрическими кругами.

……………………………………………………………………

День ото дня становилось только хуже – пеньки некогда гордых рогов гноились и упорно отказывались отрастать.
Патлы, краса и гордость, выпали в одночасье, а на месте их остались кровоточить язвы – как если бы кто-то долго таскал за них Фобоса и безжалостно повырывал все.
Пара чудных копыт, всегда ухоженных и любовно обмазываемых ядовитой слизью – поначалу пронзило дикой болью, а после образовались сквозные дыры… до самой плоти демонической. На каждом ровно по пять.
Крылья... с крыльями совсем неприятно получилось. Узлом скрутило крылья – да так скрутило, что стало ясно – с этим уже до конца дней своих.
Ну и в довершение всех бед малого божка – хвост. Ну не было у него никогда хвоста, да и откуда бы? А, впрочем, он бы, возможно и не был против хвоста, кабы тот хоть сколько-то подходил к фобосовскому пониманию того, как должен выглядеть истинный демон (коих всего два, а по правде сказать – один с тенью). Нет, разумеется нет. Хвост появился на копчике после очередной спячки. Появился и незамедлительно громко заявил о своем существовании, местонахождении и облике. Хвост был натурально поросячий, с собственным характером и мыслями, никоим образом не соотносящимися с хозяйскими – его невозможно было спрятать, вне зависимости от того, что бы не напяливал себе на седалище бедолага-Фобос. Хвост вел себя нагло и двигался совершенно хаотично, чем приводил демона в полнейшее отчаяние.
Вы слышали слово «довершение», уважаемые? Ну так послушайте же теперь, что скрывается за словами «последний гвоздь в крышку гроба».
Краткая история бытия демона в качестве малого бога олимпийского пантеона завершилась довольно грустно и неприметно – тихим утром в дверь его обиталища постучал улыбчивый посланец Громовержца с предписанием очистить занимаемое помещение в течение одного дня с момента получения на руки сей депеши. Все регалии, полагавшиеся демону согласно занимаемого чина, подлежали немедленной передаче в руки дебиловатого красавца, мнущегося на пороге.

……………………………………………………………………

- Скажи мне, Гилл, ты помнишь тот давний разговор про вечность, богов и прочих насекомых?
- Да… папа.
- Ты все видел сам… Скажи, ты все еще желаешь мне такой вечности? Вечности, в которой несчастный паучок становится заложником своей паутины? Паутины вечности…
- Знаешь, отец, если у тебя приключился очередной приступ – мегарон пуст, а новое ложе подыскать не составит труда. А из паутины своей вечности ты уже давно вырос.
- Паутины… а скажи-ка, сын, как звали того аэда? Кто бы мог предположить такое буйство фантазии? Нет, ну каков хвост вышел, а?!.. Да, и писцов надо бы побольше в следующий раз.

{..........................}

Ты стоишь и громко смеешься во весь свой голос полубога.
Даже резкая терпкость незрелой оливки, которую ты катаешь во рту, не может помешать твоему веселью. Ты весел, как не бывал уже давно – кто и когда, скажите, всерьез может положиться на молчание писцов и юнца-стихоплета с ломающимся от волнения голосом?
Кто и когда?
И на этот вопрос ответ ты тоже знаешь, Алкид.
Хохочешь, старик…
……………………………………………………………………

Демон очнулся от оцепенения, заменяющего ему сон.
Встряхнулся и сбросил с себя остатки привидевшегося кошмара. Попытался сбросить… Сглотнул его, подавился, как если бы тот был недозрелой оливкой, и сплюнул.
Еще бы и раздавить погань, да как раздавишь морок, будь ты хоть трижды на тридесять раз демон? Да и папаша бы не смог, чего уж там…
Вот же напасть.
Так, ну ладно – лирику в сторону, пора и к работе приступать. Папаша ждать не любит, а от братца нынче толку никакого, что и требовалось доказать!
Так что ты, дружок, теперь и за страх и за ужас (совесть, к счастью, не по твоему ведомству проходит) – по возможности, конечно. С соответствующим повышением в статусе и жаловании.
Перво-наперво надо бы привести себя в порядок – любовно взращенные и спутанные патлы чьими-то недобрыми молитвами, должно быть, за время отдыха всегда расправлялись и становились до неприличия полнейшего благообразными и шелковистыми… Ох уж, матушка!… мать моя… обожаемая… От твоих почитателей перепадает, не иначе.
Так, обдать ароматом тончайше подобранного букета зловония угол отполированного медного листа, каким-то чудом оставшегося неизжеванным и непомятым – в той степени, каковой было достаточно, чтобы он мог представлять себе в общих чертах собственный несветлый образ. Протереть испарину мохнатым локтем и замереть в полнейшем восхищении от зрелища – даже патлы на сей раз на месте и в полной боевой форме! Должно быть, упорный деятель маминого культа все же где-то исдох… Мир его праху, ото всей демонической души!
Ну всем хорош детинушка – клыки хоть сейчас выставляй на всеобщее обозрение как эталонный образчик чистейшего желтого цвета. Вдыхалище – натурально идеальная подкова перевернутая. Где же вы, невестушки?! Бери парня под черны рученьки и к алтарю матушкиному… Что, нету охотниц закольцевать роскошные рога? И, кстати, о рогах… Надо бы немного подправить остроту заточки
Рога…
РОГА?????!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
РРРРРОООГГГАААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
РРрроооожжжжккииииииии!!!!!!!!!! Роженькииииии вы моиииии!... да на кого же вы меняяяяяяяаааааа?!.....

……………………………………………………………………

Каменное крошево тонкой струйкой сыплется из-под босой ноги. Осыпается почти неслышно – негромкое шуршание срывается с обрыва в размеренный гром прибоя далеко вниз.
Ты стоишь и слушаешь ногами, как истончается под тобой кромка обрыва. Ты отступишь назад ровно в тот момент, когда очередной кусок скалы, на котором ты только что стоял, падет жертвой твоего веса – он как тот воин, который годами держит оборону против непримиримого врага, прячась за неуязвимым щитом, обращенным к нему, и внезапно гибнет от предательского удара в спину, даже не осознав ничтожность руки, принесшей гибель колоссу.
Шаг назад… тихий грохот камня, тонущий в бесконечной песне моря…. Еще один шаг назад – снова грохот…
Алкид уже не помнит как давно он впервые начал эту игру.
Совсем другое дело с игрой, всецело занимающей его мысли последние месяцы.
Вот и ответ на вопрос, вероятно. Сегодняшний ответ на вопрос о том, каково быть полубогом, да, старик? Быть полубогом для тебя значит быть игроком, причем игроком, не знающим проигрыша, да? И да, и нет, ты же знаешь. Все так, и не совсем так – да, жизнь полубога проходит в игре, но даже такие как я проигрывают – вот только проигрываем мы всего лишь один раз. После этого игры заканчиваются, а остается лишь вопрос без ответа – каково это быть полубогом, старик? Проигравшим полубогом.
Ты рад, что пока не знаешь этого ответа, а потому молчишь.
Молчишь, старик…
Ну молчи.
Молчи, пока закат тонет в твоей улыбке.
Молчи, пока первые звезды срываются с неба и падают в смех твоих глаз.
Молчи, пока вечерний шальной ветер запутался в веселье буйства твоей гривы.

……………………………………………………………………

Фобос и Деймос – единоутробные братцы-близнецы, вечные приятели и вечные же враги.
Слишком одинаковы, слишком буйны (все в папу), слишком страстны (а это уже матушкина заслуга), слишком давно рассорившиеся с собственными головами (а может статься, что никогда и не дружившие).
Двое истинных демонов (сестрицы-эринии не в счет).
Страх и ужас.
В этом цикле меньше повезло братцу-Деймосу (а вот зачем было с Нике ссориться?). Крепко прижал его более удачливый отпрыск достойных родителей – так, что дурачок не то, чтобы с лица, с тела своего спал, одна тень только и осталась. Настолько крепко, что тому, похоже, не осталось ничего иного, как идти на поклон к старику и молить тебя, Алкид, о помощи.
Вот только старик уже не тот, да и обиды олимпийские его давно уже не трогают.
Ни с чем ушел Деймос.
Ушел пустоголовый, не зная, что положил начало твоей игре.

……………………………………………………………………

- Ну что, всё записали, уважаемые служители стилуса? Я могу повторить, если требуется…
Усталый Алкид выплескивает в натруженную гортань слегка подогретое вино, смешанное с толикой меда.
- А ты, аэд? Отыщешь ли подходящие рифмы? – это уже про себя, пристально глядя в восторженные глаза молоденького кифарета.
- И последнее, уважаемые… Напомню вам всем еще раз – все, что вы услышали здесь, а также то, что вы записали, а ты, юноша, насочиняешь, - все это должно быть сохранено Вами в строжайшей тайне и подлежит огласке лишь после моей смерти. Это понятно?
Обиженный гул голосов повис в воздухе, одиннадцать пар кристально-честных глаз смотрят с укоризной. Ну, вот и славно.
- Гилл, проводи гостей, сделай милость.

……………………………………………………………………

Еще одна прогулка по Кусково:
[466x698]
дальше

Камень скамьи дарит приятную прохладу после раскаленного пресса солнца. Алкид сидит в роще возле дома. Ненавистное солнце падает в море. Солнце падает… а море тщится его проглотить в глупой надежде, что уж на этот-то раз оно не ускользнет.
Солнце всегда ускользает и это предначертано.
Море всегда алчет – так было и так предначертано.
И только камень всегда равнодушен к тому, что предначертано.
Камню все равно – цикл его существования настолько иной, что он даже не успевает заметить извечной чехарды двух стихий.
Алкид слушает камень. Слушает пальцами, ибо уши его слышат лишь предсмертные стоны.
Усталый полубог всматривается в камень. Всматривается пальцами, ибо смертельно напуганный младенец скрылся из глаз его и никогда уже не вернется. Малец, равнодушно взиравший когда-то на пресмыкающихся посланцев всемилостивейшей бабушки.
Старик пытается пощупать камень, но ощущает только ошметки мертвой плоти и крошево костей.
Игра завершилась, не успев начаться.
Ну что, глупая старая развалина, неудавшаяся половинка неудавшегося бога, каково это – быть полубогом?
Теперь-то ты знаешь ответ, вот он – протяни руку и он твой.
Не хочешь?
Молчишь, старик…
Молчишь, по старой привычке. Вот только привычка твоя умерла вместе с тобой и теми, кто вздумал следовать за тобой.
Твое молчание, старик, смердит как смоляные болота Аида.
Безумие, твой давний приятель, смотрит на тебя из камня ликом истеричной старухи.
Безумие рвется клочьями твоего дыхания.
Безумие пенящимся вином питает твою плоть, взамен жидкой водицы крови.
Вином, по имени Гера.

Ты был легендой, старик, мифом.
Ты решил своими руками сотворить новый. Ты хотел стать творцом – хотя бы в этом.
Ты столько раз видел, как это происходит, ты возомнил, что настолько хорошо изучил эту гидру, что сам способен стать ее подобием, управлять ею?
Поступок, сам по себе достойный легенды.
Вот она и случилась.
Легенда, про то, как немощный, ничего не видящий и не слышащий старец обнаженным вихрем смерти несся по дому, по саду, по утесам… Вихрем безумия, не оставившим после себя даже намека на жизнь.

Как жаль, аэд, что ты опоздал к заходу. Это не та легенда, которой бы следовало увидеть свет этого мира.
Только разве она спрашивает позволения? Ты был пьян и ноги твои никуда не торопились… Возблагодари свои ноги, аэд. Отныне молись своим ногам. Ногам и неразбавленному вину - дару далекой финикийской лозы. Молись, ибо только им ты обязан жизнью с этого дня.
И укороти свой язык, аэд - пожалей не старика, а того, кем он был. Того, кем он будет жить в легендах.
Попробуй жалость на вкус, аэд.
Попробуй и выплюнь кислятину.

Каково это быть полубогом, старик? Уже не человек (спасибо папаше, удружил!), еще не бог (да охватит священная икота папашину половину!), да и будешь ли когда-нибудь?.. А надо ли? Ведь ты всегда с небрежением относился ко всему божественному сборищу на вершине горы-переростка. Даже называть их по именам не любишь, не желая уподоблять людям и уподобляться им же.
Годы ничего не изменили для тебя – герой-полубог, тебе уже точно никогда не стать человеком – еще при рождении отрезали от тебя человека вместе с пуповиной. Отрезали и похоронили – в тебе же.
Где та грань в тебе, на которой заканчивается человеческое и начинается божественное? Да и есть ли она?
Молчишь, старик…
Ну молчи.


Радостно потрескивает огонь на свежих углях, тонкая струйка пара поднимается над чашей с вином. Вот он, стариковский уютный рай, который ты сам тщательно создавал для себя все эти годы – сам возвел стену тишины между собой и миром, сам, все сам.
Довольно.
Время настало.
Ты встаешь со своего ложа – босыми ногами касаешься холодных плит пола. Холодных, говорите?! Ха! Про какое касание вы говорите, уважаемые?! Алкид не умеет, не умел и никогда не будет уметь «касаться»! Ты попираешь ногами ничтожный камень и камень прогибается и стонет.
Не глядя, ты протягиваешь руку к изножью ложа и опоясываешься шкурой.
Вино – одним глотком, чашу – об стену, чтобы тысячью черепков брызнула во все стороны. И ни единой капли на пол – он никогда и никому не приносил жертв, а сейчас и подавно делать этого не будет.
Ты обводишь смеющимися глазами мегарон – ну что еще? Ах, да… Ложе. Протягиваешь руки, сминаешь его ворохом щепок и бросаешь в очаг. Все. Теперь уже точно все.
Алкид, что с тобой? Кто ты, старик? Где ты, старик? Куда подевался? Кем ты выплыл из омута раздумий?
Молчишь, старик…
Ну молчи.
Когда приходит время творить миф собственными руками – руки не должны быть стариковскими.


Сын красавицы-Алкмены, давненько солнце этого мира не любовалось твоим хищным профилем! Давно, ох давно, ты не дышал этим морем!
Не зря ты когда-то построил здесь свой дом, Алкид…
Отсюда, с этих утесов, ты видишь свою Элладу. Свою! И пусть она пока не знает об этом, пусть никто пока не знает об этом… Это неважно.


- Гилл! К заходу мне необходимо, чтобы здесь был десяток скорых на руку писцов и полтора десятка самых лучших гонцов. Нынче же мы с тобой начинаем игру!
И еще, Гилл… Найди-ка на местном базаре какого-нибудь аэда – надо бы нам с тобой послушать, что и как сейчас поют.
Привычно-молчаливый Гилл широко улыбается. Стояло время... давно стояло. А теперь пошло… пошло-побежало-понеслось.
«..Дурашка ты, Гилл…».

Разговор вышел… вошел, а потом снова вышел.
Нервным таким разговор вышел, хоть сейчас на принудительное трудовое лечение гребцом на боевые галеры микенского флота.
Длинным вышел – умница-Гилл, разумеется, и не думал никуда уходить (уж что-что, а воззвать к Премудрой у патриарха возможность была всегда и безо всяких вспомогательных средств).
Деймос жаловался, рыдал, стенал, припадал к ногам, вопил, требовал, угрожал, снова рыдал, визжал и брызгал слюной, бился головой о стены и пяткой тоже себя в грудь бил бы – буде случись вдруг у демонической тени некогда бога (ну не бога, конечно же, а божка) пятка с грудью.
В конце концов, огонь погас, а Деймос ушел.
Был только что здесь, замер на какой-то миг и не стало его.
А ты так и остался сидеть в неподвижности, погрузившись в омут глубоких раздумий. И ничто не тревожит его идеальной глади – только шальной азарт, тот, что родом из совсем других времен твоей долгой жизни, крохотными шариками ртути расплескался в твоих глазах.
Чьи глаза у тебя, старик? От папы? От мамы? Ничуть не бывало! Тебе всегда очень хотелось, чтобы именно так оно и было – чтобы глаза были только твоими.
В этой тьме кромешной даже привычному Гиллу было бы не разглядеть твоих глаз, но ты-то, ты-то знаешь, кто и как смотрит сейчас твоими глазами! Тот малец, который когда-то вот с таким же пенящимся азартом смотрел на двух аспидов, вползающих в его колыбель. Смотрел и упивался.
Так что же такого наговорил тебе простак-Деймос, что вновь заставило его проснуться в твоих глазах?
Молчишь, старик…
Ну молчи.
Ни ты сам, ни кто другой не знает того смельчака, который бы осмелился тебя сейчас потревожить.


……………………………………………………………………
{совсем другие время, место и обстоятельства}


- Отец… Папа! Олимпийцев – двенадцать, да?! Малых богов – без счета, да?.. Откуда столько, зачем? Почему боги? Потому что бессмертные?
- Гилл, сынок, все не так просто… Понимаешь, боги они не потому, что бессмертные, а бессмертные потому что боги. И еще – богом может быть лишь тот или то, у кого есть хотя бы один человек, чьи помыслы и молитвы обращены к своему кумиру. Нет веры – нет и бога. Уходит вера, утекает водой сквозь пальцы – и слабеет бог. И наоборот – чем больше тех, что верят, тем сильнее божество… Велика Ойкумена, велика и разнообразна. И повсюду есть свои боги – течет ручей, орошает поле благодарного землепашца – вот тебе и божок народился. А уж каким он станет, во что вырастет – этого даже оракул не скажет. Вот только сдается мне, что зависит это от того самого землепашца, верой которого и рожден наш божок-младень... Ну что, вконец замучил я тебя, сын?
- Пап… знаешь, ты у меня будешь бессмертным… правда-правда! Вот…
- Дурашка ты, Гилл…

Длинные неровные блики света на полу, острый запах горящего масла… Чинно восседающий на высоком ложе старец, исполненный собственной значимости и величия… Сын, откидывающий тяжелую занавесь и застывающий на пороге мегарона со светильником в руке… Гость, осмелившийся потревожить покой могучего старца и тщетно вглядывающийся в темноту зала…
Так происходило уже тысячу раз.
Алкид знал, как произвести желаемое им впечатление – вне зависимости от того, кем бы не оказался сегодняшний гость.
Шаги смолкли где-то совсем поблизости, вот только ни единой толики света так и не просочилось в мегарон. Странно.
- Гилл?
Все та же тишина. Ни единого шага или шороха, только потрескиванье догорающих углей в очаге и жаровне, стоящей у ног… Старик зябко дернул плечами и с тоской подумал о лежащей в изножье шкуре. Слишком тяжела и жестка, чтобы дарить драгоценное тепло. Все в ней слишком, все положено непомерной данью на алтарь неуязвимости. За все эти годы – ни единой прорехи, ни малейшего пореза или иного следа от клинка. Идеальная броня, совершенно бесполезная и никчемная теперь.
Холодно, ужасно холодно…
И куда делись Гилл с гостем?
За спиной что-то заскрежетало, затихло и тут же разродилось исполненным горестью и тоскливой безысходностью воем.
Красноватое мерцание углей накрыло плотным одеялом тьмы.
По спине не двинувшего ни единым мускулом старца поползла обжигающая льдом капля…
- Деймос, заканчивай с дурацкими фокусами и переходи к делу!- рявкнул ты. Рявкнул так, что из-под потолка тонкой струйкой потекла пыль, а уже было совсем потухшие угли яростно полыхнули чистым пламенем.
Откуда что взялось?
- Гилл, иди к себе… Сегодня ты мне больше не понадобишься – гость уйдет сам.
Ставшая заметной в пламени очага тень сына с видимым усилием отклеилась от стены у самого входа и проскользнула за занавесь…
- Ну и ты полагаешь, что сможешь чего-то добиться от меня подобными выходками? – реплика, направленная за спину (ты так и не счел необходимым пошевелиться), ударила в стену с мощью разъяренного вепря. Ударила, размела, расплющила, раздавила и ошметки разбрызгала…
- Деймос!!! – грохочешь ты исполинами равновеликих скал, столкнувшихся друг с другом.
- Деееееймоооосссс… Дееемоооосссс… Дееемоооооон… - причудливое поствистывающе-шипящее эхо катится по мегарону.
Откуда-то из-за спины слышится тяжелый всхлип. И едва ли не из-под самого хозяйского ложа проскальзывает бледная тень мерзких очертаний.
Еще одна голова гидры? Ха, старик! Какое там… и на полголовы не тянет.
- Ну, рассказывай, недостойный упоминания имен своих родителей сын Ареса и Афродиты. Учти, в твоем распоряжении времени ровно столько, сколько необходимо Гиллу для того, чтобы добраться до Палладия и принести жертву Сове.
Жалкая тень прижимается к дальней колонне, змеится и пачкает собой белоснежную гладь камня.

Тлеет очаг в полумраке мегарона, даря последние крохи тепла озябшим стариковским рукам.
Некогда сильные пальцы едва заметно подрагивают. Едва – это только благодаря милости полумрака, хвала предвечному Хаосу!
Никто не увидит.
Никто.
Никто не захочет увидеть.
Те немногие, кто бывают допущены сюда, видят лишь то, что позволено им видеть.
А, впрочем, не стоит заблуждаться – не видят лишь потому, что не хотят. И потому что им без надобности, поскольку приходят теперь сюда лишь по делу. А полумрак – не более чем наивная стариковская уловка, каприз, если хотите. Если старик хочет думать, что это скрывает его немощь – разве трудно ему подыграть?
Разве трудно сделать вид, что его ложе – лишь свидетельство недавней трапезы?
Ноги закутаны львиной шкурой поистине исполинских размеров? Так что ж с того? Кто-то разве не помнит бедолагу-льва, собственноручно удушенного хозяином дома? Вот и не забывайте.
Руки-то те же самые, что прервали дыхание неуязвимой кошки. Вот только не тряслись они тогда…
Когда это было? Когда не стало? Кто помнит? Да и было ли?
Было-было. Все помнят. А кто не помнит – всегда найдутся доброхоты атлетического сложения в хламидах со стилизованной литерой Эта, которые и вразумят и напомнят, и весьма наглядно объяснят, почему забывать не стоит.
Да и, откровенно говоря, захочешь – не забудешь. Все базары забиты таблицами с вольными пересказами того, о чем забывать не стоит. Охлос в восторге от тебя, старик, от того тебя, каким хотят тебя знать и видеть. Они проглатывают каждую новую байку о своем кумире, и голод их все растет и растет... Сотни, тысячи стилусов по всей Элладе отчаянно скрипят по воску, выводя давно привычное Ἡρακλέης.
А еще аэды бродячие, провались они все в Тартар!
И ты, о котором поют они, - это давно уже не ты…
Ну что, старик, опять хандрим? А вспомни – не сам ли ты радовался, когда все это только начиналось? Не сам ли упивался славой? Да и не изменилось ничего с тех пор – просто думать ты стал совсем другим местом. Просто ты уже давно оседлал эту гидру и сам правишь ею. Просто-просто… Эта простота той разновидности, что хуже воровства будет.


Колышется ткань занавеси у входа, в гулкой тишине дома ты слышишь шаги Гилла.
Да, старик, ты давно уже ощущаешь себя как рыба в воде этого мрака – ты знаешь наизусть как звучат шаги близких… Вот только Гилл сегодня не один, хотя и не слышно ничего иного, кроме его поступи. Спасибо, сын. Ты никогда не забываешь обуться в подбитые медью сандалии, когда ведешь гостя. И никогда не забываешь неловко задеть стилусом за камень колонны, когда гость непрост. Совсем непрост.
Скажи, какую из своих бессчетных голов ты покажешь Алкиду на сей раз, гидра? Кому опять понадобился старик?

...

[466x698]
дальше

Теперь и московский фест:
[466x698]
дальше

...
[466x698]
дальше

Ну вот как-то так
[466x698]
дальше

Город
[466x698]
дальше

Love of my life,
You hurt me,
You broken my heart,
Now you leave me

Love of my life can't you see,
Bring it back bring it back,
Don't take it away from me,
Because you don't know what it means to me

Love of my life don't leave me,
You've stolen my love you now desert me,

Love of my life can't you see,
Bring it back bring it back,
Don't take it away from me,
Because you don't know what it means to me

You will remember when this is blown over,
And everything's all by the way,
When I grow older,
I will be there at your side,
To remind how I still love you
I still love you
I still love you

Hurry back hurry back,
Don't take it away from me,
Because you don't know what it means to me

Love of my life,
Love of my life (C)



Нора, я думаю, что это последний пост, обращенный к тебе.
На сей раз лавочка действительно закрывается.
Ты была мне хорошей спутницей и чертовски замечательной слушательницей - в течение всех этих месяцев.
А сейчас, как я и обещал, настало время поставить точку.
Спасибо тебе, Норкин.
Ты наверняка мне чем-то помогла.
Когда-нибудь, наверное, я даже смогу понять, чем именно.
Я обещаю сохранить тебя, насколько это будет зависеть от меня, в том виде, какой ты была все это время.)))
Удачи тебе - я буду время от времени навещать тебя. Честно. )
И еще, Норуш, я буду иногда что-нибудь вывешивать - просто так, по старой привычке.
Но ты уже будешь в прошлом.
Спи, Норка... спи... Хороших, ярких тебе снов.
Спи. )))