Поздний вечер, кухня источает умопомрачительный аромат близкого ужина. Не без деятельного участия моего рыжего солнца.
Киндер сглатывает слюну и в тяжких муках мусолит пальцем виноватую во всех смертных грехах страницу учебника.
Литературное чтение, второй класс.
Адаптированный вариант былины про батыра-Муромца. Адаптированный в том смысле, что кое-где сохранен намек на сюжетную канву и перевраны не все имена действующих персонажей. Титанический труд авторского коллектива налицо.
Грустный киндер всем своим видом показывает насколько он раздавлен глыбой осваиваемого текста вкупе с тяжким довеском в виде непреклонного меня.
Добираемся до сакраментального момента классической разводки на "слабО" каликами перехожими залежавшегося на печи Ильи Иваныча. В итоге имеем локализованный вариант Терминатора - дешево и сердито. Далее следует совершение ряда трудовых подвигов, в перечень которых, в частности, входит корчевание близлежащей лесополосы. Апофеоз мезансцены - пробуждение в чистом поле мамы с папою. Засыпали, между прочим, еще в дубраве. Посему реакция их предсказуема и очевидна. Мне и авторам, разумеется.
У дитяти на сей счет мнение частно-собственное - "проснулись отец с матерью, удАвились". И точка.
Вечерний выгул собаки...
Звонок на мобильный: Папа, а вы где?
- Мы уже под окнами, через пару минут будем дома.
- Да?.. (долгое сопение в трубке) ...а эти окна у нас есть?
Увидел сих чудных тварей в блоге вышеозначенной барышни...
И не смог отказать себе в удовольствии попросить исходники - поковырять их ручками.
Засим выкладываю получившиеся результаты пока здесь (полноразмерные фотографии передам при ближайшей оказии).
[699x524]Он ощущал себя абсолютно счастливым и довольным собой - как только может чувствовать себя человек, давно и всерьез разуверившийся в собственной удаче. И вдруг - все и сразу. Со всех сторон.
Как-то совсем неожиданно - он вдруг стал старшим партнером в своей конторе, серьезно поднялся в доходах. Ну не то, чтобы совсем вдруг - он всегда работал на совесть и планомерно шел к этой цели - однако того, что это произойдет именно сейчас, он ну никак не ожидал - всегда находился кто-нибудь, кто в последний момент обходил его на повороте, а он молча проглатывал. Звезд с неба не хватал, никакими особенными талантами не блистал и, что самое печальное, прекрасно отдавал себе в этом отчет. И вот на тебе.
Приятно, чертовски приятно и здорово. Но и это даже не главное. Главное - дочка. Долгожданная и невозможная - никак, никаким образом, гласило заключение врачебного консилиума. НИКОГДА - раз и навсегда упало каменным обвалом. И вдруг такое чудо - крохотный комочек радости.
Это случилось уже два года тому как, но ощущение счастья с тех пор не оставляло его. Оно изменило его. Он стал как-то увереннее, спокойнее. В действиях и движениях появилась некоторая раскованность.
Его глаза улыбались окружающему, а оно баловало его в ответ своими улыбками - нечастыми, как водится, но вполне очевидными.
Неделю назад он решил, что настало время озаботиться приобретением семейного авто, в котором две его любимых женщины могли бы свободно разместиться со всей кучей-малой жизненно необходимых вещей, вещищей и вещиц.
Машину выбрал быстро, благо в средствах стеснен не был, и сегодня собрался забирать ее из салона.
Новехонький седан весь бликует свежестью полировки.
Породистый профиль чистокровного скакуна немецких конюшен.
Хром, кожа, рев засидевшегося в клетке дикого зверя из-под капота…
И безупречная синева неба, разлившаяся по плавным изгибам металла.
Таким он встретил тебя.
Таким он тебя признал и принял.
А ты – его.
При выезде из ворот салона твое внимание привлекли многочисленные капоты, развешенные по стене. Капоты как капоты, ничего необычного, просто покрыты рисунками, нанесенными аэрографом. И видно, что наносил действительно мастер – никакого тебе Валледжио и прочей растиражированной пошлости. Смотришь и понимаешь, что все авторское, единичное.
И где-то совсем сбоку, в тени дальней стены, с массивного квадратного капота, выкрашенного в матово-черный цвет, на тебя смотрит в упор пожилая женщина. Это если придерживаться всегдашней корректности. А если плюнуть на все и называть вещи своими именами – яростный взгляд старухи вынимает из тебя всю душу, цепляет за краешек как нитку и свивает в клубок.
Вы стоите и не можете оторваться от этих глаз.
Вы просто стоите – ты и твой баварец.
Ты глушишь мотор, выходишь, оставляя дверь потерянно-приоткрытой, и смотришь, смотришь, смотришь…
Долго выясняешь имя и координаты мастера, созваниваешься, договариваешься о непременно незамедлительной встрече, давишь педаль в пол, мчишься на другой конец города, плутаешь в лабиринте послевоенных гаражей, беспощадно бросаешь руль из стороны в сторону, врываешься визгом изнасилованных тормозов на небольшую площадь перед покосившимся ангаром, хватаешь за плечи еще нестарого щупловатого дядьку и говоришь-просишь-уговариваешь…
А потом ты умолкаешь и тишина висит в воздухе между вами и хоть ножом ее режь – такая она весомая и плотная. Такая она заполненная – немигающим тяжелым взглядом поверх тускло поблескивающих титаном очков.
Тишина-ответ.
Предел тишине положен – деловитый такой предел, спокойный, как если бы и не громыхало только что тишиной в ушах – Кого изображать будем, милостивый государь?
- Маришку, дочку… буквально выпорхнуло из тебя мотыльком-непоседой.
- Может быть, монстров каких-то, техно-машинерию, мустанга того же? Сейчас это модно, да и Вашему красавцу вполне подойдет.
- Маришку. – теперь уже совсем твердо и безапелляционно. – На водительской двери. Только лицо.
- Вы настаиваете и утверждаете, что это Ваше крайнее решение?
Взгляд как пресс – не шелохнуться, не вздохнуть.
А еще в голове крутится совсем дурацкая и неуместная мысль – до чего же отвратительное и искусственное это слово - «крайнее»! И как же его всегда бесит когда собеседник эдак вот кокетничает со словом «последнее»…
- Да, я…
- Ну что… приводите тогда завтра. – он явно что-то для себя решил и уже не слушает тебя вовсе.
- А разве нельзя по фотографии? – ты лезешь во внутренний карман за бумажником.
- Ну что Вы, право… не надгробие же делать будем, в самом деле.
И ты точно знаешь, что он прав.
Он так больше и не почувствовал в машине то благородное животное, каким она была тогда, в салоне. Понимание и радость куда-то ушли и уже не вернулись.
Зверь остался – чужой, пугающе мощный и безответный.
Равнодушный зверь с грустной мордашкой дочки на боку – добиться от нее улыбки так и не удалось.
А потом зверь захандрил, расклеился и начал сдавать.
Прошли дни и однажды зверя не стало – осталась только машина.
Жизнь ушла из железного
«When he was hungry he ate of the berries that grew in the
woods, but not one of his apples—oh, no! Sometimes an
Indian met him, and they walked along together; and
so, at last, the old man came to a place where there were
wide fields, but no one to plant them, for there were no farms.»
APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.
-.
Воробьиная стайка-тучка мягко шмякнулась об оконное стекло и мгновенно распалась на массу возмущенных крох.
И вам недоброго утра, безобразники!
Хватайте полбулки и кыш отсюда! Нечего вам тут делать…
Чего не видели? Все как всегда – то же старое окно-монокль с тонкой змейкой трещины по стеклу.
Те же надежные толстые ставни – вечно распахнутые.
Тот же престарелый кирпич стены.
Тот же мох, расползающийся по едва уже заметному клейму «1913».
А все в целом – добротный старый дом, приобретенный тобой в неспокойном пятнадцатом за бесценок у купца третьей гильдии Артюхова. Купец в том же году уехал из города вовсе, а вы с домом остались. Ты да он – пара упрямцев.
В последние годы ты все чаще засыпаешь сидя в кресле, лицом к купеческой причуде – единственному круглому окошку, через которое город глазницами соседских почтенных многоквартирников наблюдает тебя. Единственному – в буквальном смысле. Больше окон в доме нет.
Если быть совсем точным – в обращенной к городу части дома.
Но кому нужна эта точность, уважаемые? В особенности, если о другой его части знает лишь сам дом, да ты, а вместе вас – пара знающих.
И даже этого многовато – как говаривал когда-то твой добрый знакомец весельчак-ребе, путь к дому истины всегда один и если он двоится – самое время задуматься о некошерности принятого накануне. Вероятно, именно в силу необоримой тяги к такого рода размышлениям у себя дома ребе бывал редко.
Ты сидишь в своем скрипучем кресле и лениво отгоняешь от окна щебечущих возмутителей спокойствия.
Торопиться все равно некуда и незачем.
Так было всегда на твоей памяти и что-то менять в раз и навсегда заведенном порядке ты не видишь никакого смысла.
Да и поздно уже, старик.
Взгляд, брошенный на белый циферблат роскошных настенных часов, доставшихся тебе вместе со стеной. Тик-так, тик-так… Не слышно, конечно, за громкой возней пернатой мелюзги, но все равно – тик-так, тик-так… размеренно и ровно.
Тик-так – движутся, подчиненные неслышному ритму, воробьи.
On and on he went, until he left the houses far behind, and took
his way through the deep woods. At night he slept upon a bed
of moss out under the stars, with the prairie dogs barking in his
ears, and the owls hooting in the tops of the trees; and in the
morning he started on his way again.
APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.
E.
Поль-Ка всегда любила яблоки.
У нее отчего-то вообще со всеми пристрастиями было именно так – раз и навсегда. Окончательно и бесповоротно.
И не только с пристрастиями.
Еще ей нравилось, когда ей смотрели прямо в глаза, крепко держали за руки и называли Полем.
Странное дело – всякий раз, когда он так делал, у нее даже мысли не возникало, что он видит в ней нечто мужское.
У них обоих вообще было туго с мыслями в последующие минуты. А уж в те часы, которые этим минутам были законными наследниками, мыслей, кажется, не было вовсе.
Еще ей нравилось быть его Мудрым Ка.
Она понятия не имела, откуда в нем такое странное пристрастие к простенькой сказке Киплинга, но это ей вовсе не мешало наполняться пузырьками газировки обожания когда он называл ее Земляным Червем.
Она смеялась над собой и называла не иначе как извращенкой и распоследней дурындой – всякий раз, когда вспоминала отделяющуюся от его губ Жабу.
И вот еще – она ненавидела исходящий от него, от его одежды и от нее самой – после него – яблочный запах DKNY. Настолько люто ненавидела, что дважды сама дарила ему невзрачные картонные кубики со стеклянно-стальным содержимым.
Этот запах был подлым ударом куда-то в низ живота.
Резким и жестким.
Раз и навсегда.
А потом оказалось, что удар был не просто подлым.
Дважды подлым – однажды он ушел, а запах остался с ней.
Он цеплялся за все, что их окружало.
Цеплялся и оставался висеть подрагивающими на ветру лентами жгучей ненависти.
Так случилось, что он появлялся в кафе всего пару раз – она сама просила его об этом. Однако даже этого мимолетного его присутствия хватило для того, чтобы поселить здесь тугой сгусток осеннего аромата.
С точки зрения социума - воровать нехорошо.
С точки зрения ЛиРу - нехорошо воровать и не указывать у кого это было сделано.
Посему я нехороший в квадрате.
P.S. когда хороший человек сознательно совершает нечто, идущее вразрез со "спортивным духом", совершенно очевидно, что причина тому должна быть веской. Только так и никак по-другому.
Счастливого пути, Зидан!
UPD. (20/09/06) P.P.S. Сколько пафоса и глупости! )))
Странное дело - как же легко заразиться эдакой ерундой, как склонность к идеализации...
Футбольное извращение.
Оказаться в Аргентине в разгар мундиаля - нелегкое испытание. Особенно когда Аргентина выигрывает. У меня был запланирован ряд конференций и встреч, но в один прекрасный момент я обнаружил, что все мои дела отменены, и у меня полдня свободны. На тот вечер была назначена встреча Италия-Норвегия, и казалось невероятным, что мои хозяева придадут такое значение этому событию. Но эти часы я провел в полном одиночестве. Все остальное население Буэнос-Айреса было приковано к телевизору.
Так что я не мог уклониться от настойчивых вопросов журналистов по этому поводу. И вот что я сказал. Порою я тоже слежу за матчами, потому что это прекрасное зрелище, и когда ты погружен в него, оно доводит до сердечного трепета, но спрашивать меня о футболе, это все равно что спрашивать меня о Дании. Дания, где я бывал много раз, - чудесная страна, от андерсоновской Русалочки до Эльсинора, или до Ютланда, и я буду рад там снова оказаться. Но я не могу сказать, что не сплю ночами, думая о Дании, а с утра пораньше заказываю какому-нибудь щелкоперу переводить мне датские газеты. Я рад, что Дания существует, и этого довольно.
Когда ты пытаешься объяснить кому-нибудь отношение к футболу нормального человека, тебя не понимают. А одна аргентинская газета даже не удержалась от искушения озаглавить свою статью вложенным в мои уста заявлением: "Футбол - это сексуальное извращение". Я говорил это в более мягкой форме, и говорил уже не раз, но попробую снова объяснить мою точку зрения.
Я полагаю, что всякий нормальный человек, должен, в пределах своего возраста, заниматься любовью, и полагаю, что это хорошо и полезно для здоровья. Бывают также ситуации, когда мы смотрим на другую пару, занимающуюся сексом. Речь не обязательно идет о порнографии - это может быть нормальный фильм, в котором нам показывают двух людей приятной наружности, которые красиво любят друг друга. В определенных случаях, как замена, такой опыт тоже может принести удовлетворение. Нуконец, существуют сексуально подавленные люди, которые возбуждаются, слушая чьи-нибудь рассказы о том, как в Амстердаме он видел пару, занимавшуюся любовью. Здесь, мне кажется, мы вплотную подходим к извращению (если не брать в расчет явных инвалидов, которым приходится довольствоваться чем придется).
С футболом, по-моему, происходит то же самое. Играть в футбол - это замечательно, и мне жаль только, что в детстве и отрочестве я прославился как мастер гола в свои ворота, так что никто меня не брал в хорошую команду. Но можно просто попинать мячик в своем саду, для здоровья. Бывает также, что найдутся одиннаддцать мужчин, которые играют лучше тебя, и поэтому следить за их игрой - захватывающее зрелище. Порою мне случается это делать, и я получаю удовольствие, как от оперы. Но бывают чудаки, которые проводят целые дни, доводя себя до инфаркта спорами о том, что газеты написали про те футбольные матчи, которых они сами даже не видели. Здесь, мне кажется, мы вплотную подходим к извращению (если не брать в расчет явных инвалидов, которым приходится довольствоваться чем придется).
Кто-нибудь может мне возразить, что то же самое можно сказать про спектакли, оперы, концерты. Не считаю ли я ущербными тех, кто ходит слушать Лучано Паваротти? В каком-то смысле да, если они сами никогда не пробовали петь, не упражнялись - пускай плохо - с каким-нибудь музыкальным инструментом или не участвовали в театральной самодеятельности. Я не помышляю о марксистской утопии - свободное общество, в котором каждьй будет охотником, рыбаком и т.д. Но я убежден: тот, кто пробовал сам играть хотя бы на окарине, лучше способен понять то, что делает великий музыкант: лишь тот, кто время от времени пытается петь, пусть даже бреясь или поливая цветы, "Смейся, паяц" (или на худой конец - "Элеонору Ригби"), оценит по достоинству дарование выдающегося певца. Того, кто сам никогда не пытался изобразить простенькую мелодию на пианино, не так тронет исполнение знаменитого пианиста. Каждому нужно попробовать петь, играть, декламировать - чтобы быть в состоянии оценить по достоинству тех, кто делает это гораздо лучше нас.
И если человек, который никогда не ходит в оперу, неделю будет обсуждать критические статьи о Паваротти, я бы говорил об извращении, хотя такой случай довольно редок.
Все это очевидные вещи. Но почему-то очень трудно объяснить их тому, кто проводит часы за спорами о футболе и не находит времени, хотя бы по воскресеньям, поиграть вместе со своими детьми - например, против чьих-нибудь еще детей. Но может быть, это я - извращенец. Ни слова больше. Отправляюсь в Данию при первой же возможности.
Умберто Эко.
"Esquire", июнь 2006 г.
«Over the meadows and through the lanes he traveled,
stopping to speak to the little wild mice, or the crickets,
or the chipmunks, who knew him—all of them—and were
never afraid when he went by. At every farmhouse he
rested and rapped at the door and asked for—what do
you think?—just a few apples! And the farmers had so
many apples that they were glad to give some of them
away, and the old man's bag was soon full to the very brim.»
APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.
L.
- Изяслав Ярославич!
Изька вздрогнул от неожиданности.
Кровей в нем понамешано было порядком, однако, как ни странно, ни одно из колен Израэлевых в этом диковатом шейке так и не отметилось. Во всяком случае, таково было авторитетное мнение отца на сей счет. Более того, как бы дико это не звучало, имя будущему отпрыску было выбрано им в состоянии очередной увлеченности славянофильством - папенька, не мудрствуя лукаво, полистал потрепанный томик Карамзина и без лишних мучений отыскал наиболее подходящее. Так вот и появился на свет Великий Княже – по версии жэковского слесаря третьего разряда Ярослава Антонова.
По версии же всей дворовой и школьной братии на свет явился никто иной, как Изька, собственной знакомой всей округе персоной.
Прозвище приклеилось к нему настолько давно и крепко, что всякое от него отступление ввергало Изьку едва ли не в ступор – даже подверженные приступам словесного энуреза приподъездные старушки окликали каланчу-соседа не иначе как Изей.
А в самых страшных ночных кошмарах ему являлось уменьшительно-ругательное «Изяславушка» - Изька просыпался в холодном поту и всякий раз с неиссякающим энтузиазмом и изобретательностью в полный голос поминал заслуги Антонова-старшего, коим несть числа, а вот этажи имеются. Много этажей.
- Изяслав Ярославич, всего доброго. – коротышка-милиционер протянул снизу вверх Изьке паспорт: - У Вас там отчество не верно указано…
Впрочем, бдительный страж порядка уже явно утратил всякий интерес к объекту только что проведенной проверки документов, а у последнего отчего-то не возникло никакого желания интересоваться источником сакрального знания младшего сержанта – разве мало в рядах доблестной милиции близко знакомых с текстами, скажем, Нестора-летописца, или того же Карамзина? Да каждый второй, как минимум. Никаких сомнений.
Это только в органах ЗАГСа отчего-то никакого уважения к означенным личностям не испытывали, а посему и вписали Изьку раз и навсегда в историю под чужим отчеством – «Ярославович», рассудив, вероятно, что
«But one morning he got down his stout cane from
the chimney corner, and he slung an empty bag over
his crooked old shoulders, and he started out into the
world, because he had thought of a good deed that
even an old man could do.»
APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.
P.
Обычный июльский день в Москве. С поправкой на ледяной северный ветер, апрельский холод и поминутно просыпающийся от дрёмы нудный ноябрьский дождь.
Слова «лопата» только не хватает в этой изумительной шутке погоды, чтобы можно было по достоинству ее оценить и расхохотаться.
Вот и не слышно хохота на пустых улицах московской субботы. А может, просто не проснулись еще те, чье чувство юмора позволяет без «маячков» обходиться.
Изька тоже не проснулся – это только так со стороны показаться может, что вот мол, идет себе по улице здоровенный гражданин-каланча, вполне себе бодрствующий, размеренно так вышагивает, никуда, похоже, не торопится.
На самом деле он спал и видел сон про то, как он идет промозглым июльским днем и просматривает на ходу сон про то, как он идет и вдыхает аромат свежесваренного кофе, а ноги его несут сами собой вслед за ускользающей струйкой пряного запаха… Очнулся он только у стойки старой-доброй «стекляшки»-кофейни на Чистых. Очнулся роящимся по карманам куртки в поисках затаившихся там денежных знаков. Бумажки отыскались, но в количестве и достоинстве весьма прискорбных.
Посидел немного у окна на высоченном барном стуле, прихлебывая из кружки обжигающе горячий пенистый раф-кофе.
Накрыл широкой ладонью завибрировавшую кружку и проводил глазами громыхающую по рельсам «Аннушку». Вспомнились пару лет назад виденные в Праге красно-желтые трамвайные вагоны и вызванное ими ощущение приятной ностальгии – ведь и по Первопрестольной тоже такие когда-то бегали. Сейчас ощущения никакого не было – сухое, лишенное эмоций, воспоминание – на манер старой пожелтевшей библиотечной карточки, выуженной цепкими пальцами из многотысячной стопки точно таких же…
Возвращаться на улицу не было решительно никакого желания, и часы на стене веско выражали свое полное и безоговорочное с этим отсутствием согласие.
Еще один долгий глоток и брошенный на улицу взгляд не смогли радикально переменить мнения строгого механизма.
Надо бы перехватить чего-нибудь более существенного, раз такое дело.
- Барышня, сэндвич, пожалуйста, с яичным салатом… - фраза неловко натыкается на