Объявление

Леплю вонючие фигурки из материала заказчика

Ах, какой был секс! Она даже мне позволила развязать ей пупок...

Народ, а кто такой Путин? Я что, так долго спал?!

Купил два пакета сливок. Через пару дней смотрю - в два раза подорожали. Оказалось, продавщица неправильно поставила цену. Сегодня открыл второй пакет, уронил, вылился почти весь.

ОДЕЖДА

В смысле одежды мужчина я тихий, смирный. Никаких ярких цветов, декоративных элементов и украшений. Сколько себя помню, всегда преобладали войсковой покрой и маскировочные тона. У моей куртки множество карманов и капюшон, на брюках тройные швы и два отделения для ножей, шапка раскладывается чуть ли не в зонтик, ботинками можно запинать животное довольно крупных размеров. Все крепкое, практичное, всесезонное. Если Родина, не дай Господь, позовет, я в полной экипировке буду стоять у подъезда ровно через минуту. И соратники-партизаны в стылом подмосковном лесу будут взирать на меня с почтением. Вот он, человек, которому не страшны погода, климат и отсутствие утюга. Который, расстегнув на себе пару молний и дернув одну веревочку, может сделать из своей одежды жилище. Которому все нипочем даже тогда, когда намертво замерзшая в автомате смазка не позволяет передернуть затвор. Не позволяет, п-паскуда… Э-э-эть! Никак не получается… И не надо! Я знаю много слов на многих языках мира и плохо ориентируюсь на местности. Если Родина, Боже упаси, позовет, я черт-те куда заведу любой вражеский отряд любой численности. Да, я в глубине души партизан. Одеваюсь поэтому соответственно.
Впрочем… Если открыть шкаф… То можно увидеть и нечто совсем другое. Вот они, висят рядышком. Два костюма удивительной красоты. Из необыкновенной ткани. Придуманные и сшитые с такой выдумкой и умением, что хочется снять шляпу вместе с прической. Два костюма. Один с отливом, другой без. Один роскошный, другой шикарный. Два чуда, сотканных из блеска и праздника. Их в одном экземпляре изготовил по персональному заказу неслабенький зарубежненький кутюрье. И стоили они очень дорого. Очень! Так дорого, что до сих пор ежишься, вспоминая…

…Как у тебя на глазах ярким пламенем сгорает к чертовой матери весь твой дом со всеми твоими шмотками, книжками, со всеми его подоконниками и крышей. Твой только что построенный и еще не застрахованный совсем не крутой, но такой милый и уютный родимый дом. Бабка-соседка нечаянно подожгла свой, ветер-подлец намеренно запалил два стоящих рядом других. Итог вялой неторопливой борьбы пожарного расчета с пожаром: три-ноль в пользу пожара. Три дотла сгоревших строения и абсолютный ноль шмоток, книжек и денег… Только то, что на себе и в карманах. А что в карманах? Ну-ка, ну-ка… Самое главное. Записнуха и телефон.
- Алло, Ефим Залманович! Шестаков звонит. Добрый день. Ну, не то чтобы очень добрый… Тут у меня дом догорает. Да, мой. Да, на самом деле. Такое яркое зрелище, очень хочется поделиться. Пожарные? Приехали, да. Констатировали пожар. Ждут, когда потухнет, чтобы начать работать. Как? Нет, ничего не спасли. Что? Нет, нет, все живы. Чего делаем? Ждем, когда потухнет, чтобы посыпать свеженьким бошки. Лично я уже жду крупную медаль за двойную отвагу на пожаре. Бабку вытащил дважды, она кидалась с разбегу, хотела разделить участь своего имущества и жилья. Что? Жена? В норме, в норме… Говорить пока не может, а так все в полном порядке. Что? Да, спасибо. Да, спасибо вам. Едем.
Когда писатель-юморист в одночасье становится гол, бездомен и нищ, ему трудно сразу начать шутить, чтобы зарабатывать деньги. Он что делает? Он просит помощи у друзей и знакомых. И получает ее. Всякую. Пальто, штаны, рубаха, пиджак – Шифрин носит примерно тот же размер, что я. Юбка, свитер, шарф, куртка – Клара Новикова ростом примерно с мою жену. Мы одеты. Мы сыты. У нас в кармане шуршит. Мы сидим у приютивших нас друзей и спокойно рвем на себе волосы. Все ужасное позади. Впереди лишь страшное и тяжелое. Начинать жизнь сначала.

Вот они висят, два великолепных костюма, подаренных Шифриным. Я редко снимаюсь и выступаю, поэтому они как новые. Надеть их с какой-либо другой целью мне в голову не придет. Не по Сеньке шапка. Я вообще считаю, что в условиях России лучшая шапка – каска. С мягким плотным подшлемником. А лучшие брюки – те, которые не промокают снаружи от дождя и изнутри от испуга. А лучшая куртка – та, в кармашки которой входит наибольшее количество бинтов и автоматных рожков. Поэтому к дорогой эксклюзивной одежде, имеющейся в моем гардеробе в виде этих костюмов, я отношусь, можно так сказать, эксклюзивно. Благодарность, надежда, запах гари, вой сирен, чужой одеколон, непривычное отражение в зеркале, цокающие языки коллег, расплавленный дверной замок, черный снег, аплодисменты и смех. Слишком много для двух одежек. Они изумительны, но я не люблю их. У меня другой взгляд не просто на цвет и форму, а на само назначение. И моя жизнь не раз доказала мне мою правоту.

Впрочем, если покопаться в памяти… Помню лишь два случая, когда хотелось среди других людей выделиться одеянием. Помню двух наглых небритых баб, которые, с трудом ковыляя на высоких каблуках, прутся через весь город в гости. Одну бабу зовут Женя, другую Витя. Жене неуютно в колготках, а у Вити все время выпадает из-под платья сделанная из полотенца фальшивая задница. Бабы курят на ходу «Партагас», плюют в голубей и через каждые сто шагов страшными голосами Читать далее...

Пятый месяц, как ушел от жены. Позавчера сварил первый за много лет борщ. И сразу - лучший в мире. Собака за дверью плакала и стучалась. Соседские мыши (своих не держу) пытались отпереть холодильник. А мне 41. Ем 1.

Минус двадцать три за бортом.
Я смотрю на гробик с котом
Зря ходил ты, кыса, гулять.
Блять...

БЕГ

Белый волк, кровь моя, брат, я бегу в снегу с тобой рядом.
Белый волк, брат, моя кровь, моя воля, пуля моя из меня выходят.
Брат мой, волк мой, белый, как я, сильный, как я, ты беги и беги, ты живи и живи, мой брат.
Пусть тебя не догонит никто. И я.
Пусть меня не вспомнит никто. И ты.
Я лежу и лижу, а ты беги и живи, и пусть моей крови хватит тем, кто хочет твоей.

В колонках играет - Вопли Видоплясова всегда. О другой музыке не слыхал.

Шьёрт побьери, размер шрифта не могу увеличить! Крайцхагельдоннерветтернохайнмаль!!!

КОАЛА И ВОЙНА

Жил коала в зоопарке, как дурак. И забрали коалу в солдаты.
Многое понял коала, и ружье понял, и фуражку, и себя в фуражке по-
нял, а вот "Стой! Кто идет?" понять не смог. Попало в коалу, пробило
и улетело, а коала в госпиталь слег. Только поправился, только при-
пух, только эфедрин понял - аты-баты пришли, медаль принесли, побри-
ли коалу и - обратно в часть, за пулемет, за Родину, за здорово жи-
вешь. Родная часть с диким воплем в атаку пошла, на врага, за мате-
рей, за золовок, за границу, за хрен собачий, а в коалу опять попа-
ло. Коала маленький, ему мало надо, а тут много прилетело, десять
штук больших прилетело, и все в коалу. Коала раненный на цыпки
встал, по-цыплячьи крикнул и Богу душу отдал. А Бог добрый, обратно
ему вернул. Коала в госпитале отъелся, все подушки сплющил, малень-
кий пухлый медсестра два раза понял - аты-баты пришли, почетный гра-
мота принесли, табак принесли, коала дым пускал, с боевой товарищи
водка пил, командир черные усы целовал - и опять в бой, опять приле-
тело, два больших, один маленький. Коалу на шесть частей порвало, по
полю раскидало и унеслось. Третий раз в госпитале коала свой человек
был. Главный врач, большой женщина, много-много раз понял, весь
эфедрин понял, письмо из зоопарка получил, факт получения понял -
аты-баты пришли, орден на подушке принесли, командир усатый с порога
целовать начал, за боевые пробоины коалу хвалил. Водка пили, табак
курили, пьяного коалу втроем побрили - и в часть. Часть отважная
сразу в атаку кинулась и в десять шагов вся полегла. А в коалу все
враги по-очереди промахнулись, бомба стороной обошла, мина под лап-
тем не сработала, осколок об медаль сплющился, набрюшник теплый от
простуды спас - и вернулся коала в зоопарк героем. И молчал весь
день за решеткой. А вечером семь-восемь штук внуки на колени садил,
леденец раздавал, сначала медаль, а потом орден трясучей лапкой тро-
гал, совсем давний грозный время вспоминал и - говорил, говорил, го-
ворил...

Шифрин историю про Садальского рассказал. Садальский – это вихрь-антитеррор, когда сильно за воротник кинет. Вообще хороший человек, но в определенной алкогольной фазе кошмарный и невозможный. Короче, приехал Шифрин на гастроли во Питер-град. Поселился в гостинице. Спит у себя в номере, время полпятого утра. Вдруг страшные удары в дверь. Тяжелыми тупыми предметами. Безостановочно, с постепенным наращиванием усилий. Сонный Шифрин выпадает из койки, бредет открывать. Там экстремально бухой Садальский и с ним какой-то пацаненок лет восьми. Садальский, отодвинув Фиму, вваливается в номер.
- Ну, цего ты тут? Спис, сто ли? Насол, бля, время… Ну, просыпайся давай, гости к тебе присли. Угоссяй давай. Водка есь?
- Блин, Стас! Какая водка?! Полпятого утра! У меня концерт завтра! Ты что, совсем охерел?!
- Есё нет. Не полуцяеца никак. Но скоро, скоро… Цюцють осталось. Надо тока водоцьки накатить. Водка у тебя где?
Шифрин в трусах офонарело смотрит на пришедших, Садальский деловито шарится по номеру, пацаненок скромно стоит в прихожей, молчит.
- Водка где у тебя? В холодильнике? Нет, нету. Знацит, где-то цёплая стоит. Где? В скафу? Тозе нет. Ты ее, бля, где дерзыс? Под подуской сто ль пряцес? Нет, нету. А где? В цемодане?
- Да нет у меня водки!
- Не сути так со мной. Я гость. Низя гостю говорить, сто водки нет. Я обизусь и все тут на хер сломаю. Об тебя.
- Стас! Водки – нету!!!
- Бля… Какие страсные слова… И это ты мне, другу? Предатель. Ну давай тогда, предатель, хотя бы цяю попьем. Цяй есь?
И он опять бойко шарится по номеру, раскрывает шкапчики, находит чай, ставит кипятить воду. Шифрин одевается, пытается проснуться, пацаненок молча разглядывает его и номер.
- Фу, цяй-то какой мелкий, куёвый… Как больные гномы насрали. Сахар есь?
- Нет!!!
- Бля… Дозыли… Дазе у предателей цяй без сахара. Нахера тогда предавать? И номер херовый. Хоросему бы артисту такой не дали.
- Нормальный номер! Это ты ненормальный! Приперся посередь ночи. Мальчика-то зачем привел?
- Эт Сорокин. Толковый пацан. Слыс, Сорокин, ты не стесняйся, проходи, садись. Цяй пить будес?
Пацаненок так же молча качает головой. Проходит, садится на диван.
- Фу, и стаканы немытые… И морда сонная. Недовольная. Ты сто, мне не рад сто ли? Ну и я тебе не рад, иди в зопу. Цяй будес?
- Нет!
- Твое любимое слово, да? Ох и гад зе ты противный! А есё Сыфрин! Знала бы твоя публика, какой ты в зизни неинтересный… Скусный какой… Обыденный… Как геморрой после сорока… О! Вскипело. Нистяк, попьем сейцяс. Бля, ну и цвет… Не цяй, а посмертный анализ моци дистрофика…
Шифрин стоит, чешет в затылке, не зная, что делать. А Садальский по-хозяйски шарится по номеру, пьет чай и разговаривает с пацаном.
- Будь как дома, Сорокин. Не стесняйся. Ты, Сорокин, мой друг, и Сыфрин тебе теперь тозе друг. Поговори с ним. Пообсяйся. Он вообсе музык нормальный, просто сегодня цего-то трезвый. Слыс, Сорокин, а цифир будес?
Пацаненок снова качает головой. Потом вдруг кладет ногу на ногу, достает сигарету и закуривает. Тут Шифрин не выдерживает.
- Мальчик, блин! А тебе не рано курить?
И только тут выясняется, что это не пацан, а шестидесятилетний лилипут, с которым пьяный Садальский всего час назад познакомился на каком-то пустынном мосту удивительного города Петербурга.

ПУГАЧЕВА


Она стремительна и активна. В гараже водитель еще захлопывает поочередно все четырнадцать дверок ее знаменитого лимузина, а сама Борисовна уже скинула слугам на руки кунью шапку, соболью шубку, лосиные перчатки и в крокодильих сапожках процокала по дубовому паркету в мраморный холл.
- Женьча! Чё бухам? Елдыря писярик давнёшь?
А то… И писярик давну, и сотку. Фирменный пугачевский напиток душист и крепок. Хорошо и быстро вставляет, потому елдырем и прозван. Одной маленькой стопкой легко снимаются напряжение и проблемы. Вторая возносит душу над организмом. Третья превращает человека в горизонтальный улыбчивый хлам, а четвертая непоправима, поэтому не склонными к суициду не практикуется.
- Гла! Две! – кричит Пугачева и, засунув в рот пальцы, свистит для верности. Где-то в дальнем конце анфилады резко хлопает дверь, и появившаяся черная точка быстро увеличивается в размерах. Это Глаша. Она последняя чемпионка мира на коротких дистанциях, рекорд ее изумителен и будет побит нескоро, коньки ее в пантеоне спортивной славы висят на большом золотом гвозде. Пугачева любит ее. И, можно так сказать, тренирует.
- Пять, шесть, семь… - глядя на маленький циферблат своей «Омеги», Алла нетерпеливо пристукивает каблучком. На обкатанных новых роликах Глаша разогналась так, что из паркета летят даже не опилки, а искры. Даже не скорость, а поразительная точность движений Глаши приводит в восторг всех, кто видел когда-нибудь ее за работой. Ведь сперва нужно вскочить и налить. Затем поставить на поднос и распахнуть тяжелую дверь. И лишь потом пробежать, не вылив ни единой капли из налитых до краев рюмок. Алла не станет пить, если будет пролита хоть одна. Алла станет сердиться. Алла вынесет за скобки нормативную лексику и станет громко произносить такие энергетически насыщенные слова, что во всей округе долго будут смущаться и краснеть самые отъявленные хули… Стоп! Так себе результат. Двенадцать и две десятых. В прошлый раз, помнится, Глаша домчалась с подносом за одиннадцать и четыре.
- За Родину! – произнеся свой самый любимый тост, Пугачева с наслаждением промачивает свое самое дорогое во всей стране горло. Величественный усатый персонаж в бархатной ливрее и парике, сильно нагнувшись, надевает ей на ноготь отставленного мизинца маленький ломтик сёмужки. Она закусывает. Она подмигивает мне и щелкает пальцами дежурному наряду лакеев. Двое подскакивают, сломясь в поясе, разувают и утаскивают каждый свой сапог на подносах. Мойка, сушка, дезодорирование, умащение, регулировка молний, проверка на сход-развал… Все это и многое другое предстоит теперь маленькой коричневой паре тридцать пятого с половиной размера. За пугачевской обувью следит целая бригада спецов. Включающая в себя, в частности, таких деятелей как взбиватель стелек, оценщик блеска и румяная растаптывальщица Анюта.
- Н-ну-у-у-у-у-у-у-у-у… - уставясь не в потолок, а скорее в украшенное лепниной небо, Пугачева какое-то время раздумывает над тем, чем заняться. Можно, конечно, втроем с мужем Филей и другом Женькой просто напиться до потери сережек и хорошенько пошалить на семи гектарах поместья. Скажем, псовая охота на почтальонов. Или конная с арканами на тихих приветливых грибников. Или – тут, правда, необходимо знать меру – напоить сотню-две мужичков из соседних сел и объявить испуганной местной администрации бессмысленную беспощадную пугачевщину с фейерверками и опрокидываньем заборов. Но… Все это уже не раз было.
- Алла… – говорю я, - А давай мы сегодня сядем и посидим. На попках. На диванчике. У камина. Просто будем сидеть и смотреть на пламя. А? Как тебе?
- Н-ну-у-у-у-у-у-у-у-у… - по изменившемуся тону я понимаю, что идею подал хорошую. И довольно необычную для таких бодрых личностей как она и я. В самом деле, почему бы не посидеть тишком у чудесного расстреллиевского камина и не поговорить ладком о Ней, о Нем, о всех Них? Редактор уже который месяц трясет с меня интервью, а я все отнекиваюсь, смотрю вбок, стараюсь дышать в сторонку и не выдаю ни строчек, ни даже букв. Да и о чем я могу поведать? При таких нормах ежедневного потребления… Позавчера вон собственную жену в коридоре с вешалкой спутал, шляпу на нос ей пытался повесить. А перед этим черт знает во сколько дверей кулаком долбил, ни номера, ни даже этажа своего не помня. Все, баста. Если я даже утром, даже после рассола и контрастного душа, даже побрившись, не узнаю себя в зеркале – это финиш. Это последнее напоминание. О том, что содержание крови в текущем по моим венам алкоголе недопустимо мало. И что вполне может хватить одного глотка, чтобы жизнь опять стала очень горячей и очень белой.
- Денег на мне хочешь заработать, редиска? – Алла щиплет меня за нос, и он из синего надолго становится фиолетовым. В ответ я тоже щиплю ее за нос, и некоторое время мы говорим гнусавыми голосами.
- Сама редиска! Бабок начесала и рада. Никаких забот, только вкладывай. В чипсы, в туфельные фабрики, в производство корма для беременных хомячков! Знаешь ты кто? Ты экономическая Салтычиха. Только Читать далее...

Деревья типа ель зеленого цвета! Каца, я попал куда надо. Мне к завтрему материал в журнал срочно, а я тут зарылся. Начинаюца реально-виртуальные противоречия. Господи! Продли день! Я верну.

ПУТИН


Путин – он даже для своей собаки Владим Владимыч. Подошла, обнюхала, стоит, ждет.
- Сидеть, Конни.
Садится. Морда черная, глаза внимательные. Лабрадор. Капитан. Единственная в стране собака при звании. В органах шесть лет уже. Из них четыре с хозяином.
- Коньячку, Женя?
Знает, что не откажусь. Выпить с президентом, да у него дома, да настоящего армянского… Плохо ли? Не отказываюсь. Наливает, протягивает. И себе. Сок томатный, полный стакан.
- Дзынь!
За встречу. За знакомство тринадцать лет назад выпили. Когда он еще в поле был. На работе. Последнюю группу нелегалов из Германии через границу переводил. На цыпочках. Ночами. Призраками по лесу, привидениями по городу. Серьезные люди уходили, старая гвардия, цвет и сила. Трое даже Бисмарка помнили. Двое даже с Нибелунгами за одним столом… Львы.
Я-то зеленый был. Во всех смыслах. Под накидкой на румынской границе их ждал. Под деревом. Обе рации на прием, обе ручки стереотрубы крепко пальцами, в оба глаза бдел, третьи сутки, четвертые…. Трава тихо так шевельнулась. На пятые. Мужицким едким потом пахнуло. Кряхтение. Вот они, добрались. Один, другой… Каски-невидимки снимают, на землю валятся. Он последний. Рюкзачище огромный на плечах. На пенек садится, достает фляжку.
- А пароль? – спрашиваю я глупо. Молодой был, две звезденки на погончиках, детский сад. Усмехается в ответ. Потом на минуту строгое лицо и – кукиш мне кажет. Я козу ему в ответ. Все правильно. По уставу все. Визуальное опознавание, пункт второй. «Взаимный контакт в условиях соблюдения рото-челюстного молчания производится подачей условных сигналов любой подвижной частью тела агента (См. «Большой медицинский атлас»). Либо, в особых случаях, оговоренными заранее движениями самого тела, как-то: подпрыгивание на месте, кувырки или кратковременный малозаметный танец».
Десять минут отдыха, и снимаемся. Через Румынию до турецкой границы их я веду. Там мне смена, а им дальше ножками через всю Туретчину. И Иран. И Афган. И… Тяжелая это штука – следы запутывать. Много разведчику здоровья надо иметь. И выдержки. Я вон сам, позы не меняя, сколько дней в полной неподвижности пролежал. Грибы между раскинутых ног повыросли. Кукушка в капюшон яйцо сунула. Зайцы на спине трахались. Всем я свой, всем родной. Все-таки хорошо нас в Ясенево обучали. На совесть. Я и теперь, черт-те когда уволенный, некоторые навыки сохранил.
- Что, Женек, воспоминания хлынули? – Владим Владимыч к действительности меня возвращает. И опять я на него удивляюсь. Мало того, что сок пьет, губ не пачкая, так еще и в душу смотрит, как в телевизор. И даже программы переключает.
- Да я вот спросить у вас хочу. А что там…
- В рюкзаке-то? – опережает он, доливая себе стакан. Я немею. Всего лишь на секунду в глаза мне глянул!
- А здоровый был рюкзак, да? Семьдесят один килограмм. В Памире я с ним намаялся. И через Ангару когда переправлялись. Да, трудно было…
Кажется, его самого захватили воспоминания. А меня любопытство. Профессиональное. Я ведь ему давно уже не коллега. Давно уже в газетах кормлюсь, в журналах. В солидных, в не очень…
- Пленки с секретами? Чертежи? Вы ж тогда техническое направление курировали. Образцы материалов? Рецептуры топливных зарядов? Отчеты об испытаниях?
Пальцем в небо. Как всегда, когда пытаешься что-то про него угадать. Путин головой качает. Подносит к губам стакан. И взгляд его вдруг делается печален.
- Нет, Женя. Совсем не то. Никакие не секреты. Другое.
Я не тороплю его. Такого Путина я вижу впервые. Он встает. Отворачивается, поводит плечами. Подходит к шкафу, открывает дверцу, вынимает толстый фотоальбом. Раскрывает, листает. Подает мне. Я привычно изумляюсь.
- Штирлиц?! При чем здесь Штирлиц? А почему он тут у…
Путин снова прежний. Доброжелательный, но слегка отстраненный. Спокойный. Разве что легкая хрипотца в голосе. Да глаза. Мне показалось, или они повлажнели?
- Да потому. Прах его переносили на Родину. Из Потсдама. В рюкзаке. Согласно завещанию.
- Он завещал в рюкзаке?!
Путин досадливо морщится на мою глупость.
- Нет. Он завещал на Родине. Просто завещание смогли расшифровать только в девяносто первом году. И две операции объединили в одну. Вывод нелегалов и вынос тела. Под общим названием «Моисей».
Изумляюсь уже молча. Почему «Моисей»? Что за странное название?
- Ничего странного. Частичная аналогия. Сорок месяцев шли. Только библейский Моисей по пустыне, а мы по всем климатическим зонам поочередно. Хвост же за нами был, БНД. А у Инджирлика еще и цэрэушники прицепились. А от них ведь просто так не уйдешь. Только измором. Только в Гиндукуше их и стряхнули. Буквально. Под лавину их подвели.
- Погибли?
- Ну, зачем… Времена-то не те уже. В эфир сперва вышли, спасателей местных вызвали. А потом все хором… Ну… Звук, короче, издали. Лавина их снесла, спасатели откопали.
- Ловко. А что дальше?
- Да что… Ну, потом разделились. Они в Москву, я во Владивосток. Оттуда, после кремации, пешком до Калининграда. Как сеятель. Он же прах-то над всей Читать далее...

СВЯЩЕННЫЙ ВЕТЕР


…Вот уже сплошной океан внизу. Тонкая полоска земли исчезла ровно через двадцать пять минут после взлета. Еще через десять мы закончим набор высоты и ляжем на боевой курс. Нас трое в маленьком самолете с большими красными кругами на крыльях. Молчаливый и хмурый Тошиба Ноутбукэ разглаживает лежащую на коленях карту. Он штурман. Худой и длинный Примируки Сучара шевелит педалями справа от его головы. Он пилот. Мы летим на север-северо-запад в полном одиночестве, без эскорта. Наш «Аичи» перегружен и плохо слушается рулей. Наш четвертый сентай в полном составе стоял шеренгой, когда мы шли по летному полю. Наш маленький седой командир отдал честь, когда мы на рассвете взлетели.

Им обоим чуть-чуть за тридцать. Ноутбукэ до войны работал конструктором воздушных змеев и был женат. Их дом в Киото сгорел во время майских налетов, жена пропала, Ноутбукэ стал злой, в последнем бою завалил три «эвенджера» и «хеллкэт», все тараном, был сбит над морем, потерял ногу и голову, вернулся на базу через неделю верхом на морской корове. Теперь он больше не истребитель.

Сучара очень спокойный. Как и все по-настоящему невезучие люди. Его сбивали шестнадцать раз. Он уже иронически улыбается, когда техник докладывает ему о готовности борта к вылету. И громко смеется, когда впереди появляются долгожданные американские самолеты. Он давно уже ничего не боится. В последний раз его сбили даже не в бою, а случайно. Свои. Из сигнальной ракетницы одним выстрелом. И парашют опять не раскрылся. И упал не в воду, а головой вниз на единственную бетонную полосу грунтового аэродрома. Со вчерашнего дня он тоже не истребитель.

Мне под сорок. Я танкист и ничего не понимаю в полетах. Я русский и совсем не говорю по-японски. Я очень жалею, что напился и угнал из части этот проклятый танк. Не понимаю, как оказался в Японии. От парка нашей дальневосточной дивизии до Хоккайдо херова туча километров земли и моря, подводные лодки, погранохрана, цунами, таможня, минные поля и болота. Как так получилось? Совсем не помню. Помню только, как пропивал непонятливому косоглазому рисоводу застрявший на его делянке родимый танк. Только пропил, только рукавом с шевроном занюхал – и тут же они явились. Маленькие, зелененькие, в фуражках.
- Сестакоку-сан? Задерастути. Вы арестованы дезертир перебессик военнопренный рагерь тюрьма расстрер пурями из пуремет прям сисяс. Понимацу? Испугацу? Срусайте дарьсе. Император добр. Разрешицу военнопренный воевацу, есри хотецу. Прям сисяс. Подписацу?

А куда денешься? «Арисака» тяжелая, приклад крепкий, голова долго потом гудит. Они бойкие. Им как два пальца другим концом повернуть да в упор шмальнуть. Самураи. Ростиком народ маленький, но серьезный. Плюнул, подписал. Только писарь промакнул – и тут же они явились. Два коротких желтых полковника ВВС.
- Сестакоку-сан? Пиривет! Поздравряем. Будете сружить с нами. Цетвертая эскадрирья первого порка сестой дивизии пятой армии его императорского, царского, князеского верицества, высоцества, преосвясенства…
Ну, короче, захомутали. Стрелком-радистом посадили в бомбардировщик. В самый хвост, где до войны туалет был и маленький багажный отсек. Вместо туалета дырка теперь в полу, вместо ремней багажных турель с пулеметом. К нему три ленты. Две холостых и одна пустая. Не доверяют. Так, суки, и говорят.
- Не доверяем! Вы, Сестакоку-сан, по цери все равно в рюбом сручае промахнецу. Оцькарик. Пьяниса. Обе руки из зопы. Орузие доверить нерьзя. Но стрерок-радист бомбардировсик сидеть обязан. Так сьто сиди. Как американ увидис – кидай в него пуремет…

Океан велик. Небо чисто. Не знаю как они, а я чувствую себя засранцем, нарушившим великую чистоту. И собравшимся в очередной раз нарушить главный человеческий закон. Ведь я лечу убивать. Мне смешно. Я ж хвостовой стрелок. Когда на последних метрах пике наш «Аичи» врежется в стальную палубу крейсера, я буду сидеть вперед жопой. Стоит сейчас, наверно, звездно-полосатый капитан у себя на мостике, спокойно курит и не знает, что к нему летит моя жопа. Бледная и костлявая, как смерть в представлении человека.

Сучара опытный пилот. Посмотрел на часы, похлопал по плечу Ноутбукэ. Тот сверился с картой, кивнул. Сучара вырубил движки, зафлюгировал винты, три раза стукнул кулаком по сиденью. Обернулся, прошипел что-то. Понял я, понял! Делаю. Не шипи, балда. Не дите, обязанности свои знаю.
В дальнем полете горючку приходится экономить. До Тиниана еще часа три с половиной-четыре, ветер встречный и очень сильный, птиц много, смятыми тушками весь самолет уже облепили. Даже если самую бедную смесь двигателям давать, все равно ни в какую не долетим. Так что мой выход. В буквальном смысле. Наружу. Высовываюсь по пояс из верхнего люка, руки в стороны, машу равномерно. Полчаса. Потом Ноутбукэ сменит.

Машу. Холодно. Никак не согреюсь. От недостатка кислорода глупости всякие в бошку лезут. Что американцы союзники. Что я не только дезертир, а еще изменник. Что негоже трезвому танкисту на корабль из облака падать. Что Читать далее...

Какой же все-таки это ужас, ужас... Совершенно не умею пользоваться всеми этими техническими возможностями дневника. Вчера на мой старый добрый сайт пришло 315 человек, брошен тихий коллективный клич помочь автору советами. Жду. Маленький, жалобный, с выпученными глазами просителя.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ О БОГЕ



- Если небо принадлежит Богу, то остальные все идут на хер – и самолеты, и птицы, и мухи, и даже Карлсон. Ибо там, где пасется Господь, нет места никому из наземных.

- Господь летает сам по себе, отнюдь не в силу каких-то причин, и вы, дерзкие, ищущие Его в телескоп и замеряющие Его скорость – не истина звонкая вам в башку, а хер огромный во вся спина, и несите вместо креста, и скажу одно: хер донесете, но и хер на хер сбросите.

- Господь не есть сумма ваших знаний о Нем, засранцы. Он не существует в вашем понимании слова "быть", Его свойства неприменимы к вашим условиям, единственное, чего вы можете ожидать - это малость толики доли хера на спину каждого второго и первого.

- Милость Господа беспощадна, неуправляема, неприцельна. Поэтому нет важности в характере обращений к Нему, колокольный звон не имеет преимуществ перед оным в портках, ибо, взгляните на небо сами и помогите взглянуть товарищу - разве бездонность неба не есть ли хер на всех нас? И не хер ли есть ответ на все наши просьбы?

- Внимание Господа не может быть сосредоточено на ком-либо, ибо нет никого, кроме нас с вами, а это меньше, чем ничего. Поэтому тот, кто скажет "Господи, вот он я!" - зря ждет ответа еще и по той причине, что даже на хер мы можем пойти только оптом.

- Простой полет Господа в атмосфере еще не означает Его наличия, полет есть, но Господа может не быть, ибо только Он сам волен устанавливать рамки, в которых Он либо есть, либо временно Его нет, нам же остается лишь ждать и в отсутствие Господа быть посланными на хер взаимно.

- Господь посеял, а убирать нам, но некому отнять у Него права вытоптать, поэтому довольны будем, огребая войны и эпидемии, и поплачем над добрым урожаем и хорошим здоровьем, ибо могло быть хуже, но могло быть гораздо лучше, а кто не понял, автоматически идет на хер, ибо где ж еще быть тому, кто не понял?

- Не хером одним измеряется милость Господа, ибо кто знает, сколько их у Него. Долго же и зряшно ждущий милости Божией полагает себя оставленным без нее, но это отнюдь не так, ибо милость Господа также в том, что Он может послать на хер даже свое желание послать на хер.

- Страх Господень не есть субстанция, не есть качество, и описанным быть не может в обоих смыслах, однако не может быть отрицаем, поэтому, испытывая его, мы более всего ближе к Богу, который обладает всеми качествами плюс для нас еще специально одним – способностью послать на хер даже тех, кто уже давно там.

- Квинтэссенция сути деяний Господа понята бывает лишь избранными, изредка и ненадолго, как-то: просветление в момент удара молнии в череп, прохождение похоронной процессии мимо свадебной, извлечение квадратного корня из ротовой полости, громкий пук при личном знакомстве, взгляд на паховую грыжу в коробочке под стеклом, мысли зайца в собственной голове, чувство долга вместо оргазма, хмурые понятые при родах, лобковая вошь за ухом, ясельный крик навстречу летящей бомбе, чужой твердый предмет в своем мягком месте, пять секунд жизни дятла на кактусе, конный мусор с двумя царевнами на аркане, ночной бой Кутузова с Нельсоном, кукареку из-под ку-ку, шишки наголо вместо шашек - это все, что отпущено для понимания, остальное же покрыто мраком непостижимости, каковая есть привет нам от Господа, каковой находится вне нашего разумения, на каковое Ему если и нечем начхать, то завсегда найдется чего покласть. И да пребудет со всеми нами - хер!

23 января – 1 февраля 2006 г.

«Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом…» Ильф с Петровым когда-то здорово написали, а я сегодня довольно убого осуществил. Колодец-то во дворе замерз так крепко, что сконструированный мной раздолбай простейший (молоток на длинной веревке) толстый лед прошибить не смог. Тогда дяденька, не долго думая, привязал к этой веревке самую тяжелую металлическую вещь из имеющихся в хозяйстве, а именно старый ржавый домкрат. И метнул. Домкрат упал весьма стремительно и лед пробил сразу. Веревка оборвалась тоже сразу, когда радостный дяденька потянул ее вверх. Итог: воды хер, домкрата хер, веревки хер, с вами был Евгений Шестаков и передача «Сам себе геморрой».

А колодцы, оказывается, замерзли в деревне у очень многих. Моя соседка-баушка ходит за водичкой к знакомым. А у меня их тут пока практически нет. Поэтому я таскаю водичку из магазина. А для помыться растапливаю свежевыпавший снег. Завтра пойду куплю моток хорошей веревки и операцию повторю. Еще один домкрат у меня имеется. Правда, надо теперь как-то достать и тот. Но это когда будет чуть-чуть теплей.

А в телевизор заглядывать стало страшненько. Такое впечатление, что в стране произошла рыжая революция и клоуны пришли к власти. Причем, как и полагается в любой революции, сколько-нибудь талантливые погибли в ходе боев, а главные портфели расхватали те, кто просто пришел пограбить. Поэтому выживший Галкин ходит по каналам осторожно, чтобы не вляпаться ногой в какого-нибудь дурно пахнущего «коллегу». А Шифрин вообще задраил люки, опустил перископ и с большим запасом воздуха лег на дно. Чтобы его не ставили через запятую с «коллегами». Их ведь стало много, «коллег». Телевизионные боги, понимая, что одни и те же лица с одними и теми же шутками надоели даже этой неприхотливой аудитории, пытаются как-то разнообразить меню. Вот, скажем, в данную минуту на экране трудится пара пятидесятилетних юмористических организмов, она и он. Вместе воспринимаются как оно. Удивительные создания. Настолько серая и невыразительная внешность обоих – им бы в наружном наблюдении за объектами топать. Не то что в толпе – даже на фоне штукатурки не выделяются. Шутки и исполнение самые тупые со времен первой ухмылки неандертальца. Раньше эти два товарища служили чем-то вроде затычек на концертах, когда кто-то из путных артистов не смог приехать. Кормились по сельским клубам натурой. А теперь – на Первом канале, как настоящие. Так и не смог запомнить фамилий. Хотя пару раз выступал с ними на одной сцене.

Нашел таки в Интернете обложку своей новой книжки, которая то ли уже продается, то ли из типографии еще не вышла – так пока и не понял. С радостью и ужасом обнаружил на передней обложке громкие слова: «Запомните это имя – Евгений Шестаков». За подписью Жванецкого. Я-то хотел скромненько сзади это дело присобачить, а издательство прикошачило на переднюю. А Жванецкий не в курсе. А мне неудобно. Позвонил, покаялся. Жванецкий добр. От слов своих не отрекся, желал хорошего. Как честный человек, я теперь ему первому обязан подарить эту книжку.

Отремонтировал колодец, вернул в дом радость водоснабжения. Поехал в «Библиоглобус», купил и подарил себе свою книжку. Она стала аж на сотню страниц солидней. Сижу, гляжу в зеркало. Там маститый автор двух книг, дохеражды лауреат всяких премий, доктор словоблудия и надежда матерной русской литературы. Ваше здоровье, Женя Викторыч! Этот бокал прекрасного трехпроцентного молока я поднимаю за то, чтоб и далее.

А вот этот средний палец на правой руке я торжественно поднимаю в честь тех, кто создал телесериал «Золотой теленок». Жалкие, ничтожные люди. Наверно, как часто теперь бывает, просто-напросто светили свои хари да пилили чужие бабки. И многоуважаемый господин хороший артист Меньшиков таки вляпался. В «коллег». Снялся в переносном смысле этого слова. Наверно, деньги были очень нужны. В итоге получился Остап Ибрагимович Меньшиков с гонораром. А не Бендер с миллионом. И на старуху, в общем, бывает своя порнуха.

Брюзга я сегодня. Мечтательная такая брюзга… Эх, взять бы да напечатать большими золотыми нотами и буквами музыку и текст песни «Рай» Воплей Видоплясова на роскошном телячьем пергаменте. Свернуть в трубку и забить в жопу Мориса Боисеева молотком. Чтоб насладился настоящей песней хотя бы таким, единственно для него возможным путем.

Злобная такая брюзга… Эх, взять бы тех людей, которые не музыку со стихами пишут, а «проекты делают»… Принять бы их ночью из постелей с ОМОНОМ и шмоном, прикладами и пинками, распихать по одиночкам в Бутырках. Поставить перед каждым стакан соплей. Пить не будешь – значит, не уважаешь. Значит, в карцер. В карцере каждому по миске жирных мокриц. Кушать не будешь – значит, совсем хозяев не уважаешь. Значит, расстрел. Поочередно всех к стенке, и каждому в репу полная говновозка из шланга под огромным давлением. Потом из водометов отмыть, одеть, отвезти домой и не прощаться, а сказать «До свидания». С намеком. На повторение процедуры. В Читать далее...