Москва плыла и хотела сдвинуться с места, чтобы обнять меня своими солнечными ручищами. Она отталкивалась от меня, липко, как от розового баблгама, потом втягивала меня обратно, как поцелуй делают взасос; по городу постоянно плыла рядом, как собака - радостно виляя хвостом!
С силой, с наслаждением стрелял, стрелял, стрелял в себя. Где же моя борода. По-моему они мне привили стебелёк бритья.
Смазнулись красками, акварельно лица, первой – матери, брата, сестры… Па… Чуть-чуть дёрну-лись, посмотрели друг на друга. -у… Задрожали зрачки воды -за…, и крик схваченный за виски… ниже делает впалые щёки – и взметнувшиеся со стула… сразу колени с дрожащими руками.
Она говорила мне: «Этому всему не время», - и начинался кружиться вечер.
В Нижнем, большом, современном, могучем городе снова автобусы, такси жёлтые и ПАЗы ма-ленькие, люди бегают толпами. На одном разливе Волги, несовременном, шастало метро, медленно пе-редвигая железную тоску. Ока как всегда, сотнями метров с сотен метров впадала в Волгу – Океан Руси; Горький и Кремль жили в железе на камне, а многомиллионные лилии дорог кружили в кругах ада, тан-цы, вокруг Океанов; Большая Покровка – местный Старый Арбат. Разве что, немного пыльнее, за горо-дом плохо следили, было явственно видно; и мы ходили в «Пикассо», другие тёплые, пустые места. Меня выводила, ты меня выставляла, даже в маршрутках ты заходила первой. Я пил ирландское, красное пиво, и думал, что я на 7-м себе от счастья. Такого не бывает, я не люблю пива.
Прошло время, я уже тебя выставлял. Ты здесь училась лет 5, а я только приехал. Ты говорила, что… мужчина д.б. сильным… сразу, и водить тебя по заведениям; просто платить. Но это не я. Миллио-неров воспитывали годами…
Так мы и не влюблялись друг в дружку, но было и что-то магическое и понимание, и безумное прощение какое-то. Нам нравилось, пусть это не влюбильное, но постоянство, внешне каждый ничего. Я, как и ты, искал тот постоянный «идеал»… нашли, и грели улыбающиеся крылья.
Я чёртов анализатор! Шагаю шагами Годзиллы через век, как через год.
Да и кому из «них» нужен был мой Бунин, Пелевин его не долюбливал.
Она засмеялась: «Опять Бунин?»
- Нет, это я так.
- Ну не обижайся, - говоришь ты.
- Да я и не обижаюсь, - бодрю лицо я.
Ещё, я любил церковные хоры. Однажды у меня умер дедушка, и я наслушался этих песнопений, очень красиво. Моему другу, когда умерла его нелюбимая бабушка тоже очень понравились эти песно-пения. Наверное, просто мы были музыканты, и… ну… в общем нам и это понравилось…
Особенно, не помню как другу, мне нравилась про «преподобную Серафим» и «бес-по-доб-на-я-без-срав-не-ни-я-Хе-ру-ви-и-им». Да простят меня за неточность, давно это было. Да и не с листа читал, а на слух воспринимал. Мелодия просто чудно ложится на мой слух. И грустно и печально, и с верой, и надеждой, мольбой, прошение прощения, за себя, за всех, за…
… В церкви самое серьёзное было, когда заколачивали гроб. Длинные гвозди заколачивали мо-лотками, со всей силы, металлическим звоном, как будто гвозди длиной с палец. Так долго и лихо они входили, а может только в моём воображении, ведь я не вижу ничего, зрение только на 2 метра (да и не хотелось смотреть). Чувство, заколоченности навсегда любимого, дорогого, пусть телезвезды, но умного и близкого тебе по духу, пусть близкого всей стране.
Хоры на балконах запели: «преподобная Серафим» и «бес-по-доб-на-я-без-срав-не-ни-я-Хе-ру-ви-и-им». И грустно и печально, и с верой, и надеждой, мольбой, прошение прощения, за себя, за всех, за… Только пели они божественно, голоса хотелось записать на CD. Стоя, я не молился, стеснялся рук. Они дрожали. Иногда я становился скромным… (музыка увеличила свои обороты из колонок ручкой громкости, стало сложнее говорить, это для того, чтобы Вы поняли, что я всё сказал на эту тему, и гово-рить больше не буду).
Он была так хороша…
… Я делал всё сначала, не ища конца, это неправильно, но ты затихала, молчала (упорно), улы-балась неестественной улыбкой, что всё равно было очень приятно, так как является улыбкой, и говори-ла, что всё хорошо. Я любил в тебе это: спокойствие от моих недостатков…
Я хлопнул дверью – она обернулась, улыбнулась как всегда неестественно, как же ты называла это… не помню, но потом вспомню… стояла в очках, вся такая красивая. По-моему только красивым людям идут очки и борода, особенно так я могу отличить симпатичного мужчину от не очень симпатич-ного, так как в них решительно ничего не понимаю… || Волосы красиво убраны полуназад, хотя красота задает ритм… глаза, губы, это всё красота шарится… ярко прокрашены – эффектом влажных губ – будто на званый вечер собралась, но облегающие шорты в двупараллельные полоски на бёдрах. И гуляли мы с тобой только час. Мне холодно, как насмешка, дома родители. Обычная жизнь.
- Проходи, - и улыбка не сходит с её лица, лицо играет, словно щенок с мячом, голова со-бачкой так вбок, взгляд о-очень мягкий, держащий внимание, улыбка беззаботности, и раскрыт очень красиво один уголок губ. Наверно этому приёму она
Читать далее...