Париж, любовь, мост Мирабо, мы идем, дни мчатся прочь, настроение таково - стоит ли продолжать?

саундтрек:

Знаешь, ужасно в смерти то, что человек совсем предоставлен самому себе
В.Набоков

- Я вижу, ты смотришь на смерть, как на друга - странный друг...
- Это самый верный друг в мире. Смерть всегда с тобой.
Г.Андерсон "Сломанный мел"

Предзакатный луч солнца метнулся в диссонирующий просвет между небесной лазурью и золотой листовой, преломился на быстро темнеющих ветвях деревьев и мягко приземлился на спящую на скамейке кошку. Кошка недовольно проворчала, сладко потянулась и перебралась чуть левее, ближе к обрисовываемому солнцем силуэту идущего юноши. Он неспешно брел по асфальтовой дорожке парка, устало задерживаемый павшими листьями, которые, казалось бы, умоляли его остановиться и проститься с ними. Присев рядом с кошкой, он положил на скамью длинный черный зонт с кельтской гравировкой на ручке; кошка, явно оценив его великодушный жест, тотчас же перебралась на зонт и прижалась к юноше. Он задумчиво улыбнулся и пощекотал ей уши, но его внимание было приковано к фигуре, появившейся на противоположном конце аллеи. Она шла и солнце выцеливало в нее своими последними поцелуями, тени листвы мягко скользили по её лицу, и даже вечные странники осенних парков бежали за ней веселой стайкой. Юноша ощутил листок ясеня, скользнувший по его виску. Девушка будто бы скользила по желтому ковру аллеи, вихри золота, ведомые легким бризом, пролетали сквозь нее, она все шла, нестерпимо сияющая, манящая, как будто сама осень. Он хотел встать, броситься за ней, встать перед ней на колени, вдохнуть пряный аромат кленового букета в её руках, но… Девушка поравнялась с ним и шла дальше, вслед за закатом, который окружал её тонкий силуэт красным, даже слегка оранжевым сиянием, оставившим золото осени лишь в редком убранстве парка. Юноша грустно посмотрел ей вслед. Кошка, разбуженная очередным солнечным лучом, села чуть поодаль и несмело улыбнулась.

музыка: Liv Kristine "In the Heart of Juliet"

Все чаще и чаще возвращаешься к мысли о нелинейности времени. Сколько раз могут повторяться эти внешне различные, но внутренне совершенно одинаковые ситуации. Пересекая извивающуюся нить времени, рискуешь наткнуться на своих чудовищ (чувствуется, что они свои), которые могли бы существовать при другом стечении обстоятельств. Уайлдер рассматривал историю как цельнотканый гобелен и предупреждал о тщетности рассмотрения ее части, большей, чем ладонь человека. На самом деле время и история кажутся неким клубком, спутанным, динамичным, и, в зависимости от того, каким боком он к нам повернется, таким образом мы его воспринимаем. Может быть и к лучшему, что ту ниточку, которая вела тебя когда-то, ты больше не увидишь. У нас есть только то, что мы теряем.

антитезой: «Люди поколение за поколением пересказывают всего лишь две истории: о сбившемся с пути корабле, кружащем по Средиземноморью в поисках долгожданного острова, и о Боге, распятом на Голгофе». Х.Л.Борхес, «Евангелие от Марка»

Как грустно бывает позднею ночью,
Рассеянный взгляд не видит свечи,
Бросающей тень в изголовье ничьих
Рисунков. Лишь в памяти нашей непрочной
Все те, кого видят увядшие фото.
На них только горькие духи забвенья,
Как тот первый снег, услышав кого-то,
Заплакал на миг. Церемоний прощенья
Нам не избежать, но томен момент
Слезы высыхающей – дочери глаз,
Мне «да!» говорящих только лишь раз –
Когда я увижу их в огненном сне.
Депрессия лета как игры теней
Меня не оставит ночью недолгой,
Молчащая кошка напомнит о ней,
Куснув мою руку – забудет о полке
С лежащей последней каплей дождя
В сплетеньи изломанных линий.
И фильм за окном сулит только иней…
Я засыпаю, тревогу храня.

Работа масс-медиа в последнее время напоминает компанию по подслащиванию пилюли из цианистого калия для широких масс. В то время, когда страна всеми явными и неявными путями стремительно разваливается (стремительно – это в исторической системе отсчета), масс-медиа выполняют трудную и почетную миссию по освещению этого падения под видом движения в светлое будущее (синонимы: сияющая вершина, земля обетованная, всеобщее счастье). Между тем, вообще мало осталось в России людей, которые это осознают. И с каждым днем их будет все меньше, ибо человек смертен, а подрастающее поколение уже находится под прицелом всех медийных средств, кои со времен д-ра Геббельса претерпели значительный скачок в своем развитии. Кто-то сказал, не помню кто, что в каждом телевизоре, радиоприемнике, в каждой газете сидит змея. Еще классик ленинизма, собственно сам В.И.Ленин указывал на важность овладения информационными источниками (). Поэтому одной из задач при подготовке революции является (нет, не захват) полное уничтожение всех средств массовой информации (кроме нужных, разумеется). История учит, в любых переходных процессах, от революции до стабильности, излишняя свобода масс-медиа только дезориентировала людей, под видом либерализма они пытаются таким образом сформировать им нужное общественное мнение по поводу действий революции. В конечном счете, эта свобода всегда приводила либо к полному запрету масс-медиа, либо к полному контролю над ними. Поскольку бациллы либерализма уже 20 лет, как привнесены на постсоветское пространство, то единственным методом нейтрализации является уничтожение. Это метод носит тоталитарный характер, но, увы, в данных условиях другого, столь же действенного, не существует.

-ТЫ ВСЕ БЫСТРЕЕ УДАЛЯЕШЬСЯ ОТ ЖИВУЩИХ: СКОРО ОНИ ВЫЧЕРКНУТ ТЕБЯ ИЗ СВОИХ СПИСКОВ!!
-ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ СРЕДСТВО РАЗДЕЛИТЬ С МЕРТВЫМИ ИХ ПРЕИМУЩЕСТВО.
- КАКОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО?
- НЕ УМИРАТЬ БОЛЬШЕ.

«С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ВЕЧНОСТИ»
Ф. НИЦШЕ

Molto allegro:

Не скрываясь от насущных проблем, идя твердым шагом навстречу утренним газетам, осознавая жизнь в той мере, в какой она осознает нас, выделяя из полотна истории отдельные фрагменты, повторяя ошибки прошлого, скромно отвергая чашку травяного чая, отдавая ежедневную дань своей природе, наконец, делая попустительство своей лени перед тем, как ложиться спать, мы живем или существуем?

Andante:

С гордостью говоря: «Я – человек мыслящий!», внимая звукам классической музыки, отбрасывая прочитанного Джойса, чтобы взять Селина, застывая в задумчивости перед непонятной инсталляцией, стоя, аплодируя режиссерскому гению, и рассматривая черно-белые фотографии Парижа 50-х годов, мы утверждаем, что живем, и живем полной жизнью, осознавая свой интеллект и свою возможную нишу в культурном пространстве евроамериканской цивилизации. Рай (возможно).

Menuetto (Allegretto):

Плача, смотря в окно, где приветствуют тебя лишь капли дождя, слыша последние прощальные слова человека, которые тебе дорог, испытывая давление всех тех обстоятельств, что именуются прозой жизни, от мороза до секундного голода, доходя в своей страсти до обезчеловечивания, мы даже не можем выразить то, как обращается с нами эта самая жизнь, проклинаем все то, что дает нам мысль, и желаем свести свое бренное существование к минимуму. Ад (более чем ясен).

Finale (Allegro assai):

Плохо, когда ты вынужден вести подсчет своим потерям только потому, что уже начинает не хватать пальцев рук. Плохо, что человек осознанно делает все таким образом. Стало быть такова его природа.

Coda:
«Если человек не знает ада, значит, он не знает собственного сердца». Марсель Жуандо, «Алгебра моральных ценностей».

Здравствуй!

Было время, когда я просыпался от лучей восходящего солнца, радуясь, что где-то ласковое светило будит и тебя. Я вскакивал и искал тебя в шелесте листьев, в каплях дождя, в сплетении ветвей, покрытых снегом, в журчании первых весенних ручьев. Я находил тебя и твою улыбку в серой толпе, я тянул к тебе руки, я лепил тебя, укладывал твои волосы, твои загадочные глаза, твое лицо, каждый изгиб твоего тела, каждую складочку одежды. Я жил тобой, я дышал тобой, я ждал тебя, молча, скрытый мраком.
Ты, быть может, помнишь одну из незабываемых, ту самую среду сентября. Тогда над нашими головами смыкались золотые кроны деревьев, мы сидели на скамейке, смотрели друг другу в глаза и чувсьвовали, что весь мир принадлежит только нам. Нас наполнял радостью каждый листочек, колеблемый затихающим дыханием умирающего лета, каждый лучик солнца, пробивающийся к нам сквозь сплошную завесу облаков, каждый человек, прошедший мимо нас и взглянувший доброжелательно.
Теперь, когда тебя нет со мной, мне становится грустно. Исчезли слова, остались лишь строки твоих писем, которые я перечитываю каждый раз, когда мне недостает тебя, когда я остро желаю услышать твой голос, когда мне не хватает твоего особенного аромата. Сквозь эти строки ты говоришь со мной, ты утешаешь меня, ты споришь со мной, ты просишь меня. Ты живешь там. Но время бежит, твой голос в письмах становится все слабее и слабее, он все более отдаляется от меня. Может быть, он когда-нибудь исчезнет, может быть, вернется и зазвучит своей прежней красотой, чаруя своим звуком все живое. Мать-природа звучит в голосах дочерей Евы. Она – судьба твоя, не беги от нее.
Все это было. Былое и настоящее разделила пропасть из времени и обстоятельств. Я чувствую, что эта пропасть становится с каждым днем все шире и шире. Мы стоим на разных краях, у нас в руках по белому голубю. Кажется, это единственное, что осталось от того, что нас связывало. Надежда эта очень хрупкая, но, быть может, эти два голубя превратятся в крепкий мост, соединяющий края пропасти. Или же голуби будут подхвачены языками пламени и сгорят как эти листки бумаги…
Кто знает?

P.S. я поднял руки и белый голубь взмыл над пропастью…

иногда бывает с этим плохо. и тогда нет смысла что-то делать. просто лежи молчи и плачь
[360x462]

Жаpкое, слепящее солнце катилось к гоpизонту. Иерусалим медленно просыпался от зноя. Люди выходили из своих жилищ, удивленно смотря на закат, точно говоря: никогда еще не было такой жары в Иерусалиме. Постояв немного, они вспоминали о назначенной казни осужденных и спешили к дворцу Ирода Великого.
Опустел Гефсиманский сад. Все торопились на казнь. Никого не осталось в Гефсимании, лишь солнце прорывало завесу деревьев и дарило сухой земле свои жгучие поцелуи. Со стороны Иерусалима сюда шел человек. Остановившись на краю
сада, он оглянулся на город и, не проронив ни слова, рухнул ничком на землю. Вытянув руки, он загребал ими землю и ел, ел ее ненасытно, словно боясь, что ее отберут у него. Жалкий сумасшедший оборванец, увидев его, подумал бы случайный прохожий, возвра-щающийся вечером в Иерусалим. Громкий рев оглашал местность. Безумец, не в силах уже есть землю, прислонился спиной к дереву и, со слезами на глазах, надрывно кричал, обративши лицо к небу.
- Почему я?...Ты выбрал меня... моя участь ужасна... но зачем я?!
Постепенно его крики становились все более связными и более тихими, пока он не стал еле слышно бормотать и, наконец, умолк. Его черные глаза медленно тускнели, заволаки-ваясь пеленой безумия. Солнце тихо спускалось к линии горизонта. Город взорвался неимоверно сильным воем. Римский прокуратор произнес приговор. Безумец встрепенулся, его глаза загорелись мрачным огнем, он заговорил.
- Ты дал мне свою плоть и кровь, волю и путь, чтобы служить тебе, Господи... До Судного Дня... Это было высечено в скрижалях Моисеевых: ты должен был спасти Человека. Но зачем?...Ты дал мне желание доказать мою порочность, развращенность, сребролюбие... Но сам ты? Сам ты, Господи, не соблазнился, когда стал плотью и кровью? В тебе не возникало желание, когда, стоя в темноте, ты украдкой слушал женское дыхание?
Безумец отер пот со лба и вздохнул. Ленточка римских легионеров протянулась к Лысой Горе.
- В книгах было написано, что ты должен умереть на кресте... было написано, что я... я должен предать тебя. Иначе Человек был бы потерян. Навсегда... Но я? Почему ты повер-нулся ко мне спиной? Разве ты не видишь, что я страдаю за все человечество. Я опозо-рен, я изгнан, ради чего?...Нет сильнее любви к Человеку, чем
моя. Кто бы пожертвовал вечностью за один поцелуй?...За человечество? Ты видишь его, Господи? Сегодня они убьют тебя, а завтра снова будут погрязать в омуте лжи и порока. Хватит ли у тебя терпения, Господи, спасать человечество?...Оно обречено... Как и я... Но почему я, Господи? Было ли это потому, что я был Иудой наречен?
Бывший апостол встал и с силой выкрикнул в небо:
- Твоя миссия провалилась! Их не спасти! Ты потерял мир...
Безумец повернулся и пошел вглубь Гефсимании навстречу своему последнему закату.


смотри также: Х.Л.Борхес, "Три версии предательства Иуды"

Прохладный сад царицы слов,
И тихо шепчет сказки море.
Прости своих слепых богов,
Что разбудили в тебе горе.

Фаон ушел. Забылись слезы,
Но горечь в сердце ожила.
Вот сад, в котором пахли розы –
Ты призраком здесь умерла.

Погибла ты ценой любви,
Неразделенной, светлой, чистой,
И не увидишь, хоть моли,
Той рощи Лесбоса тенистой.

Одной из важнейших задач революции является подготовка человека к смерти. Это не значит, что он обязательно должен умереть; он должен быть готов к тому, чтобы встретить её без страха, без ужаса, спокойно, как и следует воспринимать все естественные процессы. Смерть всего лишь неизбежное угасание, нет смысла ей сопротивляться. Я не призываю окончить свои дни сейчас, поскольку до смерти человек должен сделать нечто, оправдывающее его существование. Вы нужны. Не думайте, что вы пушечное мясо революции; да, в России бархатных революций быть не может. Вы – будущее, ваши дети будут детьми революции, для них мы будем строить новое государство – не коммунистическое или демократическое, а консенсус консервативных течений и либеральных, поскольку история учит, что что-то надо запрещать, а что-то нужно разрешать. Вы будете разбрасывать камни. Ваши дети будут собирать камни.

Солнечное марево реет, будто Варшава
Плачет под бомбами, город несчастный.
Песни забвенья, динамик тихо стонет под грузом
Беспечность фальшива, в поиске мысли блуждают,
По центральным дорогам стаи машин изнывают.
Месяц октябрь, почему не похож ты на осень?
День первый затменья, скоро солнце погаснет –
Глазу опасно смотренье по сути вещей.
Почему бы не сделать бетонных коробок? Железо и камень –
Ребра больных, цивилизация блистает
Легким дымком, рекламой, бензином.
Шоппинг как верное средство возврата в реальность,
Люди заполняют бары, виски и водка, когда одеколон.
Идея недели – искусство больных, а впрочем,
Еще неизвестно, кто там больше болеет:
Шизофренией, паранойей, аминазин утешает…
Для них мы стеклянный куб, а для нас
Вы – враждебный мир; убежать невозможно
Когда осеннее солнце на гранях лучами играет.
Бред иль прозренье? Не вижу отличий.
Ужасный Гийом так пред войной благо мыслил.
Боюсь, визуальных ваших потенций не хватает.
Город, я скоро сойду с ума.

Прошлое не способно было отыскать даже пуговицы от рубашки, а настоящее брилось осколком стекла, поскольку бритва была погребена в одном из цветочных горшков, посреди времени, готового закрутиться, подобно флюгеру под любым ветром, человек дышал полной грудью и чувствовал, что живет до безумия остро, созерцая беспорядок, его окружавший, и задавая себе вопрос, что из всего этого имеет смысл. Сам по себе беспорядок имеет смысл, если человеку хочется уйти от себя самого; через безумие, наверное, можно обрести рассудок, если только это не тот рассудок, который все равно погибнет от безумия.

***

В классики играют так: носком ботинка подбивают камешек. Что для этого надо: ровную поверхность, камешек, ботинок и еще красиво начерченные классики, начерченные мелками, лучше разноцветными. В верхней клеточке - Небо, в нижней - Земля, и очень трудно камешком добраться до Неба, обычно где-нибудь, да просчитаешься - и камешек выскочит за клетку. Постепенно, однако, необходимые навыки приобретаются, научаешься прыгать по всем клеткам, и в один прекрасный день оказывается, что ты можешь оторваться от Земли и проскакать со своим камешком до самого Неба, взойти на небо, плохо только, что как раз в этот момент, когда почти никто вокруг не умеет добираться до Неба, а ты научился, в этот самый момент кончается детство и ты зарываешься в книги, ударяешься в тоску по бог знает чему, теряешься в созерцании другого Неба, к которому надо еще учится идти. А поскольку с детством ты уже распрощался, то забываешь: чтобы добраться до Неба, нужны камешек и носок ботинка.

***

Вот так оно было, невероятно, но гармония длилась и не было слов, чтобы ответить на доброту этих двоих, разговаривавших с ним и глядевших на него с клеток классиков, потому что Талита, сама того не зная, стояла в третьей клетке, а Тревелер одной ногой стоял на шестой, и потому единственное, что можно было сделать, это чуть шевельнуть правой рукой, робко, в знак привета, и сидеть так, глядя на Магу, на Ману и думать про себя, что, в конце концов, встреча все-таки состоялась, хотя и не могла длиться дольше, чем этот ужасно сладостный миг, когда лучше всего, пожалуй, не мудрствуя лукаво, чуть наклониться вниз и дать себе уйти – хлоп. И конец.

From the cradle bars
comes a beckoning voice
it sends you spinning
you have no choice......

You hear laughter
cracking through the walls
it sends you spinning
you have no choice

Following the footsteps
of a rag doll dance
we are entranced
Spellbound

And don't forget
when your elders forget
to say their prayers
take them by the legs
and throw them down the stairs

When you think
your toys have gone beserk
it's an illusion
you cannot shirk
you hear laughter
cracking through the walls
it sends you spinning
you have no choice

Following the footsteps
of a rag doll dance
we are entranced
Spellbound

нетрудно узнать старую добрую песню Siouxsie & The Banshees. Присовокупляем сюда еще одноименный фильм Хичкока и психологический портрет готов

Болезнь современности – куда-то спешить. Забрать детей из школы, сходить в супермаркет, на встречу с друзьями, на распродажи в магазинах… Бог Скорость. Футурошок скажете? Я вас умо-ляю!

www.weller.ru

И ложились в землю как зерна, и восходили в изгнание, как на пьедестал.

***

И что.

***

И вот.

Поразительно, как люди, собирающиеся куда-либо заграницу, проникаются духом страны, в кото-рой им предстоит побывать. Одна моя подруга, уезжая в Лондон на показы, на мою шутливую просьбу передать привет Лизе (королеве Великобритании) и чмокнуть ее в щечку, ответила с ти-пично британской невозмутимостью: “I will”.

Еще более поразительна неграмотность консультантов в книжных магазинах. Сегодня, когда я по-просил у девушки-консультанта книгу Анджелы Картер, она после долгого размышления предло-жила мне Барбару Картленд (sic!), причем серьезнейшим образом утверждала, что это писательни-цы одного жанра, и даже работали совместно. Бедная страна….

У меня над монитором прикреплено любимое стихотворение:

То, что я знаю о Париже, - это
Фотография внутренностей
Кофейной чашки.
Мы видим здесь несколько аргентинцев.
Они мило беседуют, не обращая внимания
На то, что хозяин заведения
Мертв уже пятнадцать минут.
В конце концов появляется
Черноволосая женщина с сумкой
Через плечо. Она достает из нее
Корректуру статьи о театре и магии.
Я подхожу к ней и увожу
Её через запасной выход.
На площади несколько голубей
И полицейских. Я знаю,
Это займет мало времени.
Я душу её в одном из захламленных коридоров.
Её тело падает. Её чудесные волосы
Закрывают лицо.
Все историки в прежних жизнях
Имели отношение к психиатрии.

Ах, Jean Pixie, чудо, ты ангел…..