Кармически мы всегда проигрываем

В колонках играет - "Lost Highway" soundtrack
Настроение сейчас - easy

Где-то зимой.
Неслышно трепещут тонкие ветви деревьев. Снежинки пересекают своими следами свет фонарей. Мороз коварно, исподволь, рисует фрейдистские символы на стекле. Из книги выпала пожелтевшая черно-белая фотография со смутно знакомым лицом.. да, эьо еще одна страница в летописи памяти. В общем, от нас останутся только такие случайные фото, которые случайно затеряются в книгах (добавлю, ужасных книгах)...
И однажды, кто-то неведающий, придет, сожжет эту книгу, и наша душа освободится.

В колонках играет - Patti Smith "Radio Ethopia"

Небеса – творение лучших и добрейших мужчин и женщин. Ад – творение самодовольных педантов и тех, кто изрекает прописные истины. Мир – попытка вы терпеть тех и других.
Сэмюэль Батлер. «Записные книжки».

В колонках играет - Рада & Терновник "Книга о жестокости женщин"

Как одна из худших концовок:
грязная малолитражка, в которой гремит шансон.. он прорывается через наушники и портит мелодию Жобима. Ветер несет навстречу крупный липкий снег.. и уже немного чужой голос говорит по телефону: "Все".
Film Noir

Поверю-таки Гамсуну. Пора строить новый мир

Иногда даже получается выслушивать соболезнования от людей, которых ты и в лицо не видел... Хорошо, что есть все-таки люди. И плохо, что они не здесь.

В колонках играет - Bjork "Medulla"

А у Гамсуна один роман назывался "А жизнь продолжается". И кому верить - себе или Гамсуну?

и ужаснее всего, что это вполне реально и непоправимо

В колонках играет - тишина
Настроение сейчас - нет такого слова

любовь, как самое хрупкое чувство, гибнет первой. Шляпы долой!

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти сразу же он втянулся и интриги захватывающего сюжета. С каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами, среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный неприглядной ссорой героев, образы которых делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной связи, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с этого часа, у каждого мига имелось свое, особое назначение. Они дважды повторили весь план, и торопливый шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами, и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею, идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали. Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея, в глубине - лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут - кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом и голова человека, который сидит в кресле и читает роман.

не так уже и сложно пересечься реальности с виртуальностью….

В колонках играет - Tuxedomoon "Divine"
Настроение сейчас - see angels, Mickey...

На серых зимних тропках вдоль оград
в саду растут деревья ботаническом,
и дрозд свистит так сладко-мелодически,
что отягчит, пожалуй, вечный Ад
своею песней механической.

Сильвина Окампо. "Стихи о безнадежной любви".

…приятный вечерний бриз Эгейского моря, округлые камешки под ногами, и где-то вдали плачет голос Георгиоса Далараса, оттеняемый вечной темой Горана Бреговича… Страна тысяч островов, павшая колыбель цивилизации, полуразрушенные античный храмы как символ былого величия, которое из-за своего прошлого кажется еще величественнее..

марьячи играют:

В колонках играет - Antonio Carlos Jobim - Francis Albert Sinatra
Настроение сейчас - downtempo

Самое воистину непереносимое в жизни – это то, что после прекрасных ночных разговоров о высоком приходится нырять в глубину реальности.

Все, что сказано в этом предложении – не эскейпизм. Просто иногда хотелось бы, чтобы образ жизни в реальности хотя бы ненамного соответствовал виртуальному.

Кандид у Вольтера как-то сказал: «Все прекрасно в этом прекраснейшем из миров». Что также означает «что ни делается – все к лучшему». Что-то сделал будто хорошее, а все равно не по себе. Неее, лукавил Вольтер. Или ошибался.
Начинаю разжигать камин для сожжения истории. И хочется иногда быть тем самым поджигателем с черными пальцами, о которых говорил Маринетти.
Макс Бекман, «Ночь».
[475x419]

хочется просто сидеть на полу с лучшей подругой, когда приятный полумрак оттеняется колеблющимся пламенем зеленых свеч, когда тонкая воздушная мембрана прорезается джазом, и молча любоваться сеткой теней, отбрасываемых одиноким уличным фонарем сквозь колеблющиеся ветви деревьев, молча показывать пальцами тени различных животных на стене, молча смотреть на первые утренние лучи солнца, преломляющиеся на корочке оконного инея. Главное – все делать молча, поскольку, если ты умеешь молчать с человеком, значит, он очень близок тебе.

и часто бывает так, что выходишь в сеть, надеясь встретить своих виртуальных друзей, но лишь ветер колышет почтовые ящики, мелкий дождь рассекает трафик, и множество людей, говорящих на мертвых языках, стучатся к тебе и пытаются что-то сказать.

Смотрю на тебя – и мысль улетает,
О, город мой старый, не знаю, зачем ты
Мне кажешься грозным.
Грознее построившись выглядит войско.

Глядишь на меня своими очами
И чувство щемит, будто осень вернулась,
И бабочка чуть оживилась, встряхнулась,
Чтоб снова погибнуть под тонкой иглой –

Загадкой, рожденной пред статуей бога
Молчащей, с напором мгновенья ведущей
Во тьму лабиринта загадки-души
Поэта – Ирландии гордого сына,

Далекого путника южных морей.
Ты, город, мне грёзы эти внушаешь,
Твой контур возносит меня высоко.
Минуты пред смертью, томленье любви –

На муки всегда равнодушно взираешь.
Ты стар.

Легкий кураж и жизнерадостность. Солнце застилает дым костра и небрежно перебором стонет гитара.
саундтрек:

… и все-таки, нам нужны близкие люди. Пусть мы их теряем иногда, но ведь мы же их и приобретаем…
ах

Два четких силуэта на фоне небесно-голубых стен или чистого неба, два «куманька» в узких, строгих черных костюмах и туфлях на каблуке исполняют роковой танец, танец с ножами, пока из уха одного из них не процветет алая гвоздика, - это нож вонзился в человека, и он своей бесспорной смертью завершает этот танец без музыки. Другой, с видом покорности судьбе, нахлобучивает шляпу и посвящает свою старость рассказам о столь честном поединке.