Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.
Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул на нее, ничего не выговорил и опустил свои глаза в землю. Они были одни, их никто не видел. Конвойный на ту пору отворотился.
Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец, эта минута…
Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого.
Они положили ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет; а до тех пор столько нестерпимой муки и столько бесконечного счастия! Но он воскрес, и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она – она ведь и жила только одною его жизнью!
Федор Михайлович Достоевский. Преступление и наказание
Я незаметно на дереве в листьях
Наполняю жизнь свою смыслом,
Пряду свою тонкую нить.
Нас очень много на дереве рядом,
И каждый рожден шелкопрядом,
И прядет свою тонкую нить.
А моря до краёв наполнялись по каплям,
И срослись по песчинкам камни,
Вечность - это, наверно, так долго.
Мне бы только мой крошечный вклад внести,
За короткую жизнь сплести
Хотя бы ниточку шёлка.
Кто-то в паутину религий попался,
Кто-то бредит пришельцами с Марса,
Я пряду свою тонкую нить.
Кто-то открывает секрет мироздания,
Кто-то борется с твёрдостью камня,
Я пряду свою тонкую нить.
А моря до краёв наполнялись по каплям,
И срослись по песчинкам камни,
Вечность - это, наверно, так долго.
Мне бы только мой крошечный вклад внести,
За короткую жизнь сплести
Хотя бы ниточку шёлка.
В железобетонных склепах на стенах замшелых слизни
Но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни
Ростки упрямые лезут, как несокрушимый поршень
И даже в ржавом железе, и даже камень раскрошен
Снаружи так много света, пьёт собака из лужи
Отрядом колючих веток я прорываюсь наружу
Я осыпаю белым рокот машин и слякоть
И поздравляю небо взрывами красных ягод
Взрывами красных ягод
Подземными бункерами
Среди обломков орудий
Солдаты погибших армий
Блуждают с простреленной грудью
Переплелись мои корни в тесной братской могиле
Скажу им: "Закончились войны!", скажу им: "Вы победили!"
Снаружи так много света, пьёт собака из лужи
Отрядом колючих веток я прорываюсь наружу
Я осыпаю белым рокот машин и слякоть
И поздравляю небо взрывами красных ягод
Взрывами красных ягод
Моя колючая кожа - это печальная память
Я знаю о смерти больше, чем можно себе представить
В железобетонных склепах на стенах замшелых слизни
Но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни
Снаружи так много света, пьёт собака из лужи
Отрядом колючих веток я прорываюсь наружу
Я осыпаю белым рокот машин и слякоть
И поздравляю небо взрывами красных ягод
Взрывами красных ягод
Часто можно встретить людей, которые, оглядываясь назад, вспоминают о своей юности, об атмосфере любви в отчем доме как о чем-то безвозвратно ушедшем. Многие признаются, что жизнь их если не сломала, то искалечила. Воскресающие в памяти картины далекого детства, когда все было так светло, так прекрасно, когда общение с людьми нас радовало, согревало нашу душу, — это то, что уже никогда не придет, не повторится.
Неужели действительно так устроен мир, что мы от лучшего изменяемся к худшему? Сначала находим жемчужину, а потом теряем ее навеки в пыли и прахе страстей... Нет, конечно же мир не так устроен! Но само нравственное чувство, само стремление быть проще, лучше, чище и добрее — которое, надеюсь, ощущают все наши читатели — это Божий дар.
Говорят о тишине: "Тише воды, ниже травы..."
Но что может быть тише падающего снега!
Вчера весь день падал снег, и как будто это он с небес принес тишину... И всякий звук только усиливал ее: петух заорал, ворона звала, дятел барабанил, сойка пела всеми голосами, но тишина от всего этого росла. Какая тишина, какая благодать!
Роберт Рождественский: Этих снежинок смесь...17-12-2013 23:14
Этих снежинок
смесь.
Этого снега
прах.
Как запоздалая месть
летнему
буйству
трав.
Этих снежинок
явь,
призрачное
крыло.
Белого небытия
множественное число...
Этого снега
нрав.
Этого снега
боль:
в небе
себя разъяв,
стать на земле
собой.
Этого снега
срок.
Этого снега
круг.
Странная мгла дорог,
понятая не вдруг.
Выученная
наизусть,
начатая с азов,
этого снега
грусть.
Этого снега
зов.
Медленной чередой
падающие из тьмы
в жаждущую ладонь
прикосновенья
зимы.
Петр Ильич Чайковский: О ландыш, отчего так радуешь ты взоры...16-12-2013 22:57
О ландыш, отчего так радуешь ты взоры?
Другие есть цветы роскошней и пышней,
И ярче краски в них, и веселей узоры, —
Но прелести в них нет таинственной твоей.
В чём тайна чар твоих? Что ты душе вещаешь?
Чем манишь так к себе и сердце веселишь?
Иль радостей былых ты призрак воскрешаешь!
Или блаженство нам грядущее сулишь?
Не знаю. Но меня твоё благоуханье,
Как винная струя, и греет и пьянит,
Как музыка, оно стесняет мне дыханье
И, как огонь любви, питает жар ланит.
~~~~~~~~~~~
..ландыши были любимыми цветами великого композитора
Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья,
Чуть трепещут очертанья сосен, елей и берез;
Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск луны приемлет
И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грез.
Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели,
В мягкой бархатной постели им отрадно почивать,
Ни о чем не вспоминая, ничего не проклиная,
Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать.
Чьи-то вздохи, чье-то пенье, чье-то скорбное моленье,
И тоска, и упоенье,- точно искрится звезда,
Точно светлый дождь струится,- и деревьям что-то мнится
То, что людям не приснится, никому и никогда.
Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи,
В час глубокой полуночи мчатся духи через лес.
Что их мучит, что тревожит? Что, как червь, их тайно гложет?
Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?
Всё сильней звучит их пенье, всё слышнее в нем томленье,
Неустанного стремленья неизменная печаль,-
Точно их томит тревога, жажда веры, жажда бога,
Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.
А луна всё льет сиянье, и без муки, без страданья
Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов;
Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют
И с спокойствием приемлют чары ясных, светлых снов.
Оставить след, почти не уходя,
Почти не приходя, не зная края,
Оставить след, почти не умирая,
Стекая в губы струями дождя,
Оставить след на пасмурном стекле,
Где облака дрожат у книжной полки
И музыки старинные осколки
Важнее чем причастие и хлеб,
Оставить прежний мир среди ресниц
Своим последним неприкосновеньем
И отпустить последние мгновенья
Невстречи – как на волю белых птиц,
Оставить…
"Держи ум твой во аде и не отчаивайся" – думаю это слово является не только словом – путеводителем для о Силуана (Афонского), нашего великого и преподобного отца, но и один раз я слышал, что это и есть закон духовной жизни и вижу что это отражается на всей жизни человека...
Всякий войди в себя самого и займись, прежде всего, рассмотрением жизни своей и всего, что в ней было неисправного. Конечно, всякий говорит о себе, что он грешен, и не только говорит, а нередко и чувствует себя таковым; но эта греховность наша представляется нам в виде смутном и неопределенном. Этого мало. Истинное покаяние и должная исповедь требуют определенно разъяснить себе, что именно в нас нечисто и грешно и в какой мере,— узнать свои грехи ясно и раздельно, как бы численно.
... Знаменитое письмо Достоевского Н. Д. Фонвизиной (жене декабриста, встретившей Достоевского с товарищами на пересылке, по дороге к месту заключения, и подарившей ему Евангелие - единственную книгу, дозволенную в остроге, четыре года читаемую про себя и для других, четыре года хранившуюся у него под подушкой), письмо, написанное сразу по выходе из каторги, многократно анализировавшееся с точки зрения философской, идеологической, догматической, кажется, еще никогда не было понято и оценено как поступок.
"Я слышал от многих, что Вы очень религиозны, Наталья Дмитриевна. Не потому, что вы религиозны, но потому, что сам пережил и перечувствовал это, скажу Вам, что в такие минуты жаждешь, как "трава иссохшая" веры, и находишь ее, собственно потому, что в несчастье яснеет истина. Я скажу Вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться с Христом, нежели с истиной" (28; 176).
Величайший светоч христианства, апостол Павел возглашал: "Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша...И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков" (1 Кор. 15, 13-14, 19). Достоевский говорит: пусть "горсткой праха" - но я хочу оставаться со Христом. Даже если истина за "законами природы", обращающими в прах все, даже "величайшее чудо свое", я хочу оставаться с Ним. Даже если существует только видимое и преходящее - я хочу оставаться с Ним, а это неизбежно значит - отказываюсь от погружения в видимое и преходящее. Это значит: если нет жизни во Христе - я отказываюсь от этой жизни, которая есть, но я не встану на сторону "темной, наглой и бессмысленно-вечной силы", я не приму ее закона, даже если он - единственная истина.
Татьяна Касаткина. Опыт духовной биографии Ф.М.Достоевского