Я ПОЛЬЗУЮСЬ МОЗГОМ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО МОДНО

(с)

ЭТО очень важно для меня

сигарета, за которую я хватаюсь пальцами, словно за поручень - единственный способ доказать себе, что я всё ещё практикую существование.


коллаж: я на фоне города.

суть именно в коллажности этой картины
мы будто бы вырезаны из разных журналов.
мир - из рекламной брошюры турфирмы вселенной,
я - из буклета-справочника с телефонами анонимных служб психологической помощи.

[к.л.с.э]

лето склеило нас вдоль линии срыва
удивительно криво,
и вышел коллаж -
двое на фоне утра,
в котором на подоконнике
расцетает больной пейзаж.
мы каплями глянца блестим
в аппликации нового дня,
глядим женщиной из рекламы парфюма.
бумажные человечки держатся за руки
в вагонах метро,
ножницы свистом воздуха
режут нутро.
мы из разных фрагментов,
но оба читаем гербарий любви
по простыням,
между страницами слиплись
засохшие пальцы в отчаянном жесте
слияния.
смотри,
это мы за стеклом в музее,
мир нам не к лицу!
на нас смотрят люди из программы телепередач
и те, кто был шрифтом в журналах для женщин,
они сверяют порядок страниц.
и если что-то не совпадёт,
то нас разорвут надвое.
и мы никогда не вернёмся назад в свои книги.

а сверху сидит тот,
у кого ключи от сканворда вселенной
и право пребывать в двадцать пятом кадре.
и от того мы не видим его,
а он является нам между строк,
между пальцев, прилипших к пальцам
спит приклеянный Бог.
и мы спим в его снах
и видим его живым,
похожим на нас,
сбежавшим с афиш,
сползшим коростой с доски объявлений.
и нам даже кажется, что
ножницы у нас в руках.
но

здесь гильотины готовят с рождения,
и крик "я существую" совпадает
с криком "оставьте меня в покое".
и вот ещё пара глянцевых душ заняла
своё место на аппликации.

а обрезки журналов
у бога под боком тряпьём валяются,
и иногда он устраивает распродажу.
и мы приходим туда,
это наш психоделический рай.
ведь нужно строить себе гнездо из
весёлых картинок,
иначе мы замёрзнем зимой,
замёрзнем даже в метро,
замёрзнем от сверкания глянца
в собственных глазах.
мы принимаем вещества,
принимая себя за точку отсчёта,
мы проникаем на типографию
в надежде взглянуть на дизайнера проекта.
но дизайнера постоянно нет на месте,
нам говорят, у него запой,
эпилепсия,
дизориентация во времени.
он даже говорит,
что не выходит из комнаты
уже пару тысячелетий.

[да, именно так он и говорит.]

и мы возвращаемся в утро,
влезаем в коллаж,
аккурат вдоль линии нервного срыва,
рядом с нарисованной стрелочкой
[всё по правилам, мы надеемся...]
мы прилипаем носами к стеклу
и смотрим на раскрытый альманах
побед и поражений
на ближайшие тысячи лет
[туда и обратно].
мы прилипаем ладонями к стёклам,
и вот нас уже не отличить
от осенней,цыганской листвы,
мы даже так же целуем людям ботинки
и статуи в летнем саду,
блестим и плачем
в тоске по улыбке дизайнера.

пиздец постмодернизму.


у меня не осталось памяти.

на улицах крики и скрип качелей
пытаются задушить меня
истерикой
флэнджером
бесконечным хором голосов
и кондиционеры
заставляют меня умирать
от холода
здесь под расстрелом
отовсюдустороннего звука,
волн, по которым течём мы
все:
пластилиновые марионетки,
в раю, направленном в центр себя -
чистосердечное нечто.

Я КОНЧИЛ

ВСЕЛЕННАЯ РУКОПЛЕСКАЛА -
созвездия гроздьями брызг ложились на брюхо моей
обнажённой любви.
она колыхалась, вздымая бёдра, в самое нутро меня
смотрели её соски...

однажды ты задохнёшься у себя, в своём маленьком городе, где все скамейки кричат о смерти бога, и люди играют в забавные игры, составляясь в мозайку и меняя узор. тебе не хватит воздуха, чтобы дышать, и ты будешь открывать рот шире. шире чем это принято. ты будешь жить только ночью. твоя мать с её жарким запахом не замечает перемены, она только злится, что ты не приходишь к обеду, а ужин забираешь себе в комнату и там, сделав пару глотков вина, заворачиваешь еду в газету.
ночью тебя знают все, и улица произносит твоё имя, когда ты вылезаешь из окна. паркет с тобой в сговоре, он не поёт, не стонет, он притих и только отражает блики от масляной лампы.
ты бредёшь в парк. там те, в кого ты глядишься, как в зеркало. они ждут тебя или твою еду, или просто спят на лавках, сливаясь с листьями в одну дрожащую картину. ты приходишь и садишься на своё место. ты разворачиваешь газету и оставляешь еду на скамейке. встаёшь и скрываешься среди деревьев.
они просыпаются моментально, словно по точнейшим часам, один потирает затылок, слипшиеся волосы образуют забавную шапку. вторая робко встаёт и поправляет юбки, числа которым нет. у неё нет возраста. вернее сказать, для неё нет времени. она бредёт к заветной скамейке. тот, в шапке из волос, весь обращается в голод. белки глаз светятся на смуглом лице. они сталкиваются лицом к лицу у скамейки. от запаха еды их желудки поют одну и ту же заунывную песню. они просто смотрят друг на друга. ненависть и жадность застряли между зубов.
ты смотришь из-за дерева. так исследователь созерцает свой эксперимент. глаза сияют. ты видишь настоящую жизнь. такую, о которой в книгах пишут. сейчас они перед тобой, человеческие чувства. что победит? препарируй их эмоции, здесь больше нечего делать.
женщина смотрит с мольбой. лицо мужчины наполнено высокомерием. он тянет руку к свёртку. мольба обращается в проклятие. женщина не двигается. мужчина убирает руку. свёрток лежит. мужчина смотрит на женщину. женщина опускает глаза. ей вроде бы стыдно? мужчина тянется к свёртку снова, но женщине уже не важно. она бросается на скамейку и захлёбывается плачем бессилия. мужчина берёт в руки свёрток. они оба чувствуют вину. мужчина видит курицу, тёплую и пахнущую другой жизнью, мужчина видит хлеб. картошку. он стоит в молчании. женщина достаёт из кармана газету, в ней завёрнута вилка и папироса. она протягивает ему вилку и просит огня. мужчина держит свёрток с курицей двумя руками. женщина повторяет просьбу. мужчина кладёт свёрток на скамейку и шарит рукой в карманах. пальцы дрожат, зажигая спичку. женщина закуривает, закутывается в юбки, сливается с листвой.
мужчина вертит в руках алюминиевую вилку. садится рядом с женщиной. смотрит на дым от её папиросы.


ты плачешь. тебя тошнит слезами. город влез в тебя, как голова в петлю, убей его. воспой этих людей и их чувства, беги отсюда в большие города. у тебя язык-гильотина, ищи огромные головы, прячься от себя глубже в ворох чужих надежд, проклинай тех, кто проклял тебя, радуйся и люби каждого, кто есть на самом деле. каждого, кто настоящий. а потом, когда ты изольёшься сотнями рек, сладких и горьких как мёд, когда ты утопишь зелёную фею в болотах своих зрачков, беги изо всех городов. порви все петли и сбрось сюртук, плыви через море, туда, где пустыня заменит песочницу. твоей душе всё не по размеру, куда же ты такой большой поместишься в тесном мире для маленьких людей? куда же лететь душе-небу, когда тело-земля умрёт? кто тебя проклял, не ты ли сам, когда ткал свои волосы из золотого песка? кричи и пой, от твоего крика горы склонят вершины. в океаны, в моря слёз твоих впадают все реки мира.

но ты стоишь в парке. спиной чувствуешь шершавый ствол дерева. собака доедает куриную ногу. мужчина и женщина смотрят на дым. туман петлями опутывает их шеи, их лица, их фигуры, скамейку, парк, город, страну... и вот уже вся планета в тумане, скомканный лист лежит у тебя на ладони. Сёстры причёсывают твои волосы. Мать кладёт тебе ужин.

В колонках играет - Orbital - track 7

осенью деревья прячут головы в песок и начинают расти корнями вверх. земля плоская. нас наебали. в школе учительница географии сбрасывала кожу. эта линючая змея обманывала меня: земля плоская, как поднос. деревья осенью переворачиваются и начинают расти кроной на другую сторону.
земля летит с огромной скоростью у меня в зрачке, так быстро, что лопаются сосуды.


-------------------------------
мы оказались под железнодорожным мостом. асфальт дырявый, и из каждой дырки выглядывает фонарь и кусок неба. она плоская. я хожу по полу, который мог бы стать чужим потолком. нога в ногу. зеркало. мы кидаемся галькой в лужу, камни улетают на другую сторону земли.
[540x435]

пчёлы делают молоко для снятия мотыльков с глаз.
я играю в пинпонг с бесконечным мячом из фраз,
я влезаю в междустрочье, этакое Зазеркалье, где
алиса гниёт в поисках таблетки, которая сделает её больше, ещё больше, размером со вселенную.
в каждой детской слезинке отражается Алиса, стоящая у входа в Зазеркалье.
Всё делится на всё.
я играю в пинпонг, сфера - идеальный макет бесконечности. Ракетка-смысл толкает белый полый мяч - слово. Оболочки-наволочки, нарядившись призраками, караванами риходят ко мне в голову.
я пытаюсь ввести вас в процесс, в процесс саморазвёртывания моих мыслей, и мне отчего-то кажется, что всех это волнует. здесь среди лабиринтов времени я хочу показать вам что времени нет.
это всё может быть гоном. или гонками по бездорожью извилин.
марихуана, дурь шмаль я радуюсь
я придумываю весёлые слова, возможные миры, возможные слова, весёлые миры.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ В АЛИСЕ. там его и ищи, маленькая Алиса.
Шаманский космос нуждается лишь в космических шаманах.
Первое что можно сделать с мячом - это вывернуть его наизнанку.
первое что можно сделать с мечом - это вывернуть себя наизнанку.
харакири.

автописьмо это беспрепятственные гонки
препятствия встают лишь перед тем, кто ищет смысл в этом потоке.
влезь в междустрочье, там его и найдёшь.

мы рАспяты на времени и пространстве и
улетаем волной в шумовое странствие.
всё то, что есть в нас,-это то, что есть в мире,
и мы расцветаем Буддой в Эфире.

а вот надену пояс и взорвусь, лишь бы успеть, пока никто другой не сделал это. взорвусь со Всем.
к чертям
...
а ведь есть ещё акушеры времени
[700x525]

"for entertainment they watch his body twist
but behind his eyes he says - i still exist...
this is the way.
this is the way
this is the way,
step inside..."

"atrocity exhibition". Joy division.

как бы нам не раствориться во дворах?

[700x525]

два вратаря, один из них с ключом, другой с мечом, забитый шайбами до смерти, истекающий прямо на гладкий газон, с раскрытым ртом, в который вползает улитка,только что переползшая это поле.
это был смысл её жизни.

дети пинали мяч, из верхнего окна хрущёвки доносился хрип трубы-альт, которую мы раздобыли между шкафом и стенкой. надев больничные халаты, валялись на кровати в холоде. а вид из окна на пустое футбольное поле навевал мысли о смысле этой нелепой игры, которую мы здесь ведём, утопая в реализме симфонизме чём угодно.
фонарь повесился и висел один, словно бы символизируя наше нелепое счастье - быть одним совсем вдвоём. в этом месте, отрезаном от мира, где-то рядом с полянами, усыпанными грибами, вино из горлышка бутылки, прелюдия в стиле пост-панк.


труба-альт осталась на ковре, похожая на медную улитку во рту вратаря.

вот о чём я: когда я выхожу на улицу, солнце начинает орать, и я не в силах заткнуть ему рот, глаза болят, буквально выпрыгивают из глазниц. но я вовсе не злой человек. я экспедитор в дюны памяти, туда, где всё ещё живы ветры прошедших миров, и всё, что у меня есть - это предчувствие чего-то большего.
я жду, когда наступит эра чего-то чистого. мне нужно страдание в его наивысшей форме - в виде кристалла, который я смогу держать в руках и рассматривать. свет орущего солнца,пропущенный через эту призму, не будет резать мне глаза. я перестану прятать зрачки. я, возможно, даже начну нравиться вам... это очень сложно,ведь нужно притворяться кем-то третьим.
а я не могу джае просто быть самой собой.
просто, без претензий на что-то большее.


они ненавидят осень
в предчувствии долгой зимы
и просят у бога дорогу
в страну, где сбываются сны.
а я проклинаю буквы, -
бисер с бессмысленных бус,
я бос. и я вовсе не гений,
не воин, не демон, а - трус.

искусство - зеркало для Бога, куда он смотрится тогда, когда ему вздумается...
от слишком резких движений на зеркалах остаются шрамы

п.с: а город сверкает, и улицы - рулеты, фаршированные людьми. и только булыжники мостовой норовят сбежать от ног куклы, которую я таскаю за собой.

я пришила кроликов себе на перчатки
[580x425]

мы лежим низко-низко у самого пола, я не чувствую, не знаю, где заканчивается моё тело и начинается твоё, хотя мы даже не прикасаемся друг к другу. друг на друга глядят глаза : одни, полные страдания, - глаза аскета; другие - глаза маленького, неспокойного ребёнка.
я возвращаюсь в тёплое детство, когда папа строил мне иглу из одеяла и подушек, и я сидела в маленьком коконе, слушая его сказки.
я смотрю на вещи так, словно вижу их в первый раз, словно я снова не могу дотянуться до дверного звонка и играю в грибы под зонтиком.
мы молчим. я не лгу, мне не надо притворяться кем-то другим. я больше не та, кем никогда не была: I am no more who I wasn't.
сегодня мы идём на пост-панк. я не знаю, что это будет, но в любом случае мы будем смеяться. твой смех как лунный цветок, лилия, распускающаяся лишь один раз в году. и тем она ценнее...

талант

самое важное вот что:
раз он просыпается, когда в крови полно токсинов,
значит он там всегда был...
как его выцепить теперь,
он ведь выходит только на зов
запрещённых веществ

я маленький комок слизи
чувств стёртых и перепрограммированных
синапсы мозга растянуты,
серое вещество стало прозрачным
я больше никогда не вернусь
в свой мозг обратно

идти в три стороны однобезвременно
без музыки и мучения
без боли и бога
без идолополковничания
без лжесвистетельства
щекотать пузатое солнце волосами
влезть в недоверие с руками и ногами
не мыслить кроликов отдельно от всех
ничего такого не происходит
кролик есть пастулат
ничего такого не происходит
нитрат клавесина
эссе об абсурде
безрамочный принцип
мы потерялись за усмешкой
я бы выразила это в холодном паркете
в лимоне
и может
в чистой воде.

это всего лишь набор бессмысленных слов,
но возможно, стоит отойти подальше,
и вместо мазков ты увидишь подсолнухи?..


мне грустно.я слушаю perfect circle, и от всего остаются кислотные шлейфы

[624x436]

у меня уже много пластилиновых читателей!