Я был слепым от рождения.
Мама смотрела на мои слепые глаза и улыбалась. Она сошла с ума с горя. И теперь она не знала больше о моей слепоте. Она смотрела на меня и улыбалась. Так мне рассказывали. Я не помню ничего из детсва. Все размыла эта темнота которая была вокруг меня. Эта темнота глушила все собой. Мне было легко в этой темноте. Я был в ней и я был в недосягаемости. Я долго ходил в этой темноте. Я щупал ее руками-сначала совсем маленькими детскими ручками и она казалась мне мягкой как вата. Потом, руками подростка-и она казалось мне ускользающей. Я вдыхал ее. Вдыхал в этой темноте все. Каждый свой день. С понедельника по пятницу отец водил меня по темноте выводя из тепла в холод и показывал мне мир, который был для меня острыми углами и нежными листьями и холодным воздухом. Который неизбежно и плавно тонул в моей темноте.
Темнота пульсировала когда я первый раз засунул руку себе в трусы и нащупал там ту часть себя которая давно ныла. Я долго упражнялся и научил вплескивать в свою темноту радужные разводы – такие бисерные капли в моей темноте которые долго сверкали и резали меня…потом они таяли. Я играл с собой. Я играл с темнотой. Темнота улыбалась мне она была мной довольна. Иногда она рассеивалась и освещала мне блеклый свет. И цвет. Становясь серой. Потом она сгущалась и становилась обьемной. И еще-она становилась плоской. Когда я болел. Становилась плоской и беззвучной и пыльной. И тогда я соскальзывал с нее как с вертикальной стены в какой-то сухой вдох и трясся. Отец говорил мне что я очень болен. Темнота становилась сухой и мои губы лопались. Она высасывала из меня все. Она вдыхала мою жизнь и становилась все более сухой. А я чувствовал как у меня текут слезы и чувствовал как плачет и курит отец совсем близко.
Потом была весна. Да. Наверное это была весна. Я перестал болеть, В моей темноте появилась совсем малекнькая трещина и я начал расскарябывать ее. И она начала обваливаться. Становиться привычной-заполняться своим бархатом и теплом. Отдавать мне то, что столько дней вытягивала. Я снова вдыхал ее и она была влажной. Гулкой. Она была теплой. И она накрывала меня собой и смешивалась во мне и становилась густой. И текла по лицу из ноздрей.
Потом я снова начал ходить по нашему дому. Ощупывать привычные углы и подоконники. Водить пальцами по стеклу и пить горячий чай. Все это отпечатывалось в моей темноте разными следами. Глубокими и едва заметными. Я снова и снова запирался и играл с собой. Онанировал и смотрел как льеться внутрь темноты радуга. Выворачивя ее. Жжет бедро. И пальцы. Я тут. И меня никто не увидит. Я играл. Фонтаны радужных брызг окрашивали ее искрами. Взрывались и падали медленно вниз. Мне нравилось. Мне так нравилось на это смотреть. Эти цветные пятна танцевали в моей темноте сгорали в ней и снова вспыхивали. Я все время проводил там. Я все время проводил среди них. Я все время вдыхал их с терпким запахом собственной спермы которой забрызгивал себя. Радуга освещала мне мир. Расскрывала его. Красила его цветом. Запахом. Слова лились и уходили. Углы стали привычными. Как и все то, что я трогал. Эти нежные листья цветов которые едва пульсировали освещали мою темноту едва заметным зеленым светом. Или эти стекла моего окна-которые наполняли мою темноту холодной серебристой пылью которой трудно было дышать. Или этот голос отца который гулкой вязкой красной лентой шаршавого языка лизал мои щеки заливая их пунцовой краской. Или этот дебильный сухой лай собаки соседки которая шурщаей серой тенью проходила в моей темноте не поворачивя на меня головы. Этот трескучий лай который оставлял разводы от которых болела голова. Или этот смех. Смех который я поймал один раз. Все было блеклым. В полутонах. Секундным. Только радуга была долгой и цветной. Только она заливало все и я дрожжал и смеялся в –видел-.
Меня пытались учить. Читали в слух разные книги. Сначала сказки. Потом рассказы и повести. Стихи. Иногда я думал над словами и видел их в своей темноте. Эти сухие соломенные слова такие тлеющие. Старуха соседка сидела со мной. За это ей платил отец, который воспитывал меня один. Мы жили в большом доме и он был богатым. Кажеться очень богатым. Но, богатсво в моем сознании прорисовывалось сложно. Только в виде хрустящих скатертей. Шмыгающей туда сюда фиолетовой домработницы, неграмотной тяжело говорящей украинки которая вкусно варила. Еще был сад со скамейкой и качелей на которой я сидел летом. Были врачи которые торопливо приходили прекладывали ко мне холодную бляху и уходили что-то нашептывать отцу за дверью. Были еще диковенные ракушки которые я трогал и колол пальцы. Они были разные и их было много. Были друзья отца говорящие басом. Были лошади и мужики которые кололи дрова и сплевывали. Они были чистыми и большими и дурно пахнущими потом. Прозрачные силуэты в моей темноте. Я здесь. Вы не видети меня. Они все подносили мне чай, тарелки. Сажали меня за стол. Помогали одеваться или мыться. Стелили мою постель. Жалели меня. Стригли. Говорили с отцом трусливо и уходили. Приходили
Читать далее...